Пятница, 09.12.2016, 12:45
TERRA INCOGNITA

Сайт Рэдрика

Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная » Криминальное Чтиво » Криминальный детектив

Джемма О’Коннор / В поисках прошлого
25.01.2015, 21:53
Воды реки Глар темные, мутные от торфа. Однако там, где вода бежит по обкатанным камушкам, ближе к устью, она кажется вполне прозрачной. Когда я опускал в нее руку, то мог видеть мельчайшие частицы, словно подвешенные в светлой воде, а если давал ногам погрузиться в вязкий бурый ил, из него тут же выступала коричневатая жижа, она начинала закручиваться вокруг ладоней, совершенно скрывая их. Река была моим убежищем. Однажды я свалился в щель между лодкой отца и причалом, как раз во время прилива, вода стояла высоко. Насколько могу припомнить, я думал, погружаясь все глубже и глубже, до чего же здесь тихо и прохладно, как загадочно все вокруг и молчаливо. Я опустился на дно, так и не предприняв ни единой попытки выплыть на поверхность. Сбросив вдруг ставшие очень тяжелыми ботинки, я встал и выпрямился. Спешить мне было некуда. Вода окутывала меня, охраняла, обеспечивала полную безопасность, и я знал, что, когда становилось слишком плохо, всегда можно соскользнуть с причала и удрать, пробравшись под его щелястым дощатым настилом, пока отец не догнал меня. Не думаю, что мне хоть раз приходила в голову мысль, что он может вытащить меня из беды. Или что вообще заметит, если я утону. Надо думать, я уже понимал: он был бы только рад больше никогда меня не видеть.
Иное дело мама — она никогда не выпускала меня из вида. Помню, как спокойно и уверенно я чувствовал себя в ее присутствии. Она так же боялась отца, как я, но, когда она была рядом, я не испытывал никакого страха. Мама всегда ограждала меня от всего дурного. Ну, по большей части. Папаша был вечно чем-то раздражен и зол; злился на нее, на меня, на весь этот проклятый мир. У него была отвратительная привычка скрипеть зубами перед тем, как взорваться. Его гнев был чудовищным, и ему, кажется, было все равно, на ком из нас срываться. Ему было безразлично, если мама вставала между нами. Не думаю, чтобы она догадывалась, как мне от него достается и как страстно я желаю, чтобы она хоть раз врезала отцу, чтобы тот исчез и больше никогда не появлялся. Я нередко топтал каблуками пол, воображая, что топчу его. Сейчас, когда я стал взрослым, все считают меня слабовольным и бесхарактерным, но я подозреваю, что унаследовал от него склонность к приступам скверного настроения, и это меня пугает. Иной раз мне приходится буквально брать себя за горло, чтобы сдержаться и не наброситься на кого-нибудь. Не уверен, что кто-то это понимает. Мать уж точно в последнюю очередь. Она частенько не замечает главного, да и вообще всегда рассеянная, как бы отсутствующая. Хотя, может быть, она просто притворяется. Может, ей, как и мне, есть что скрывать.
Кресси всегда обо мне заботилась. Кресси — это теперь я ее так зову, а когда был маленьким, то звал «мамой». Это было первое слово, которому она меня научила, и оно долгое время оставалось единственным, что я умел произносить. Мои самые ранние воспоминания связаны с такой картинкой: мы вдвоем сидим на полу в пустой комнате, и она обнимает меня обеими руками. Прижимает мне к щеке мокрую теплую тряпку, а с нее медленно капает кровь, просачиваясь в щели между грубыми каменными плитами, которыми вымощен пол. Мама плачет. Слезы медленно текут по ее лицу. В полном молчании. Я хочу, чтобы она перестала плакать. Еще вижу нашего пса, Финнегана — он сторожит вход в комнату. Хвост опущен, но пасть то и дело раскрывается и закрывается. И ни звука.
Я таскался за матерью повсюду, куда бы она ни пошла. Все, кто заговаривал с ней, улыбались, гладили меня по голове и пытались заставить улыбнуться. Некоторые — думаю, это были наши соседи, — махали рукой, когда мы ехали на машине мимо, но я никого хорошенько не помню, кроме старого Джона Спейна, который был нашим другом. Я звал его Трап, но не потому, что старик был моряком, а потому что, когда я начал говорить, мне легче всего удавались слова, которые начинались с буквы «Т». Фрэнк Рекальдо — впоследствии он стал моим приемным отцом — по той же причине именовался Тэнком.
Каждый день, шел ли дождь, светило ли солнце, Трап отправлялся на своей лодке рыбачить. Обычно он греб веслами, навесной мотор почти никогда не использовал. На нем всегда был ярко-желтый клеенчатый комбинезон и куртка с поднятым капюшоном, а иногда еще и военно-морская шапочка. Он был знаменит тем, что вылавливал отличных лобстеров — частенько нам перепадал один из них. Или краб. Я любил смотреть, как лобстер из темно-синего становится красным, когда его бросают в кипящую воду. Еще Спейн был знаменит тем, что когда-то давно был священником. Не помню, сказал мне кто-то об этом или я сам это каким-то образом узнал. У Трапа было не очень много друзей, по крайней мере не помню, чтобы он общался с кем-то, кроме нас и американки, его соседки, что жила на той стороне реки. Я помню эту даму — она всегда смеялась, когда видела меня вместе с Джоном Спейном. Меня завораживало, как растягиваются ее ярко-красные губы, обнажая длинные белые зубы. Она была просто ужасна; я ее ненавидел. Отцу моему она, должно быть, нравилась, потому что я иногда видел ее на борту нашей яхты «Азурра».
Джон Спейн. Его имя и название страны  настолько слились у меня в сознании, что я и реку нашу считал Испанией. Потом часто мечтал, что когда-нибудь вернусь в эти края. И видел себя точно таким, каким был в возрасте шести-семи лет, будто опять брожу по берегу в своей синей шерстяной фуфайке, в шортах и в желтых резиновых сапогах. Иногда я видел себя снова сидящим на носу лодки Трапа, опустив руку в воду, пока в нее не ткнется носом какая-нибудь рыба и не укусит меня. А потом я смотрел на кровь, вытекающую из укушенной руки и медленно расплывающуюся в воде.
Трап научил меня плавать. Сперва старика здорово удивляло, что я совсем не боюсь холодной воды. Думаю, я был еще слишком мал, чтобы понимать или уметь объяснить, что под водой слух не играет никакой роли; там я себя чувствовал совершенно нормально. Главное было — видеть, а также уметь задерживать дыхание и знать, когда можно выдохнуть. Я помню, как он терпеливо стоял в своих высоченных болотных сапогах у самого уреза воды, пока я нырял в поднимающуюся приливную волну и выныривал, изображая дельфина. Иногда он обвязывал меня под мышками длинной полосой материи, оторванной от старой простыни, и опускал за борт своей лодки. Матери мы об этом никогда не рассказывали, она бы наверняка нам такое запретила, и я бы так никогда и не научился у Трапа самому важному, чему он мог меня научить: уметь слушать. Слушать по-настоящему. Однажды старик спросил, что я ощущаю, когда у меня в ушах вода. Чтобы я лучше понял вопрос, он сложил ладонь лодочкой, зачерпнул воды и вылил ее себе в ухо. Я засмеялся и заколотил ладошкой по воде. Хотел сказать, что вода булькает, только не знал еще этого слова. Если б я был совершенно лишен слуха, откуда бы мне было знать нечто столь сложное? Трап посмотрел на меня долгим взглядом, словно пытаясь что-то понять. Потом без предупреждения снова опрокинул меня за борт, в воду, а когда я вынырнул, он опустил рот к самой ее поверхности, повторяя и повторяя мое имя: Гил, Гил, Гил… И я чувствовал, как оно журчит и вибрирует в воде: Гил, Ги, Ги… Ухватившись за борт лодки, я попробовал сделать также: Ги, Ги, Ги, Гил.
Трап улыбнулся своей обычной спокойной улыбкой, втащил меня в лодку и усадил на банку рядом с собой. «Ты — Гил, я — Трап», — сказал он, и я почувствовал рокот его мощного, низкого голоса, вибрацией отдававшийся в дереве. Когда мы вернулись в его коттедж, он взял лист желтой бумаги и крупными буквами написал на нем «Гил», а потом «Трап» и повесил лист на стене. Вот так старик начал учить меня говорить и писать. Насколько мне известно, он ничего не сказал об этом маме, да и мне об этом случае никогда не напоминал. Мы просто установили с ним своего рода связь, и она позволяла мне при некоторых обстоятельствах быть не совсем глухим.
Мне нравилось плавать с Трапом в лодке. На внутренней стороне борта на носу было что-то написано мелкими золотыми буквами. Трап сказал, что это имя его умершей жены и что когда он остается один, то часто с ней разговаривает. Мне это понравилось. Понравилась сама мысль, что, даже если ты умер, на свете есть кто-то, кто тебя по-прежнему любит. Он был прекрасный человек, к тому же единственный, кроме Кресси, с кем я чувствовал себя в полной безопасности. Нет, он не вылечил меня, как кто-то потом уверял моего отца. Откуда мне это известно? Да ни откуда. Просто знаю, вот и все. Это случилось перед тем, как мы уехали из тех мест. Иной раз я думал, что Джон Спейн умер именно из-за этого.
Мои родители вечно ссорились. Отец, кажется, вообще не мог спокойно пройти мимо меня, не дав мимоходом подзатыльник. Когда Кресси пыталась меня защищать, он набрасывался на нее. Иногда она после этого была вся в синяках и кровоподтеках. Я видел, что ей больно даже ходить. И знал, что, если мама распустила волосы, значит, скрывает очередной синяк. Однажды, уже в самом конце нашего там пребывания, я видел, как он прижег ей руку сигаретой — просто ткнул в нее окурок, так, походя. Три раза. И все продолжал что-то говорить, даже когда она вскрикнула от боли. Они стояли возле кухонного стола. Я был рядом, как обычно. Думаю, он пытался избавиться от нас, выжить из дому, хотя, конечно, в то время я ничего этого не понимал. Додумался только тогда, когда узнал, что наш дом принадлежал семье моей матери. Родители переехали в Ирландию, когда мать получила в наследство имение Корибин.
Отец давно умер, и в моей памяти почти не сохранилось воспоминаний о том, как он выглядел. Не могу вспомнить лицо, только смутный образ — длинные ноги, светлые волосы, как у меня. Я по-прежнему никак не могу понять, почему почти ничего о нем не знал, пока мне не исполнилось четырнадцать — тогда дедушка Холингворд перетащил мою мать в Оксфорд, чтобы она за ним ухаживала. «Ты вылитый отец! — Это было первое, что он мне сообщил. — Странный малый этот Суини. Такой красавец и сложен атлетически. Успешный. Я так никогда и не мог понять, что он нашел в твоей бедной матери». Я не обратил внимания на эту его шуточку и спросил, как его звали, не Гил ли. Дедушка как-то странно на меня посмотрел. «Нет, — ответил он. — Его полное имя было Валентайн Джейсон Суини». А я только подумал, что это имечко, больше подходящее для какого-нибудь сутенера, совсем не вяжется с тем жестоким грубым человеком, что остался у меня в памяти. Стало быть, на самом деле мое имя Гил Суини, так, что ли? После этого я стал так подписывать свои школьные учебники: «Гил Суини, Спейн-Ирландия-Мир-Вселенная». Это стало началом моих попыток связать воедино историю моего отца и причины, по которым мы покинули устье Глара.
Фрэнк усыновил меня примерно в то время, когда родилась моя младшая сестричка Кэти-Мей. Но даже до этого я уже думал о себе как о Гиле Рекальдо. Теперь мне кажется странным, что я тогда не имел понятия, какая у меня на самом деле фамилия. Я считал себя просто Гилом. Может быть, так вышло потому, что у меня были проблемы со слухом. Кто знает? Прошло довольно много времени, прежде чем я осознал, что потеря фамилии, полученной мною при рождении, может иметь последствия. Однако, несмотря ни на что, я где-то в самой глубине души осознавал, что однажды обстоятельства заставят меня искать этому объяснения.
Я потратил уйму времени, чуть не целый век, чтобы точно выяснить, где находится это самое устье, потому что в памяти остались только два названия — Корибин и «Трианак». Причем помнил я их не на слух, не как сочетание звуков, а как написанные слова. Читать я начал раньше, чем выучился говорить, так что, по всей вероятности, просто видел эти названия на дорожных указателях. Я думал, что Корибин — деревня, а на самом деле так назывался наш дом, усадьба и еще земли, лежащие позади нее, на той стороне реки. Но лишь когда я наконец снова попал в Пэссидж-Саут, уже окончив школу, и увидел точную карту местности, выпущенную Государственным картографическим управлением, на стене паба Хасси, только тогда все встало на свои места.
Ключом к отгадке послужил Трианак. Сначала я обнаружил это название на карте Западного Корка — это было в последнем классе школы, когда я писал работу о поставках зерна из Ирландии в Англию в голодные годы XIX века. Название прямо бросилось мне в глаза, и меня охватило волнение. Оказалось, это небольшой островок на реке Глар, связанный с берегом дамбой, то есть превращенный в нечто вроде полуострова. Ни мать, ни Фрэнк Рекальдо никогда не упоминали при мне ни об одном из этих мест. Может быть, они полагали, что я все забыл. Они ошибались: реку я помнил всегда. Реку и Трапа. Чем больше я узнавал о Трианаке, тем больше мне хотелось попасть туда, домой. Не то чтобы я понимал, где мой родной дом и когда это было. А когда я всякими обходными путями пытался расспросить Фрэнка, тот сразу замолкал. У матери же спрашивать не имело смысла — она ужасно расстраивалась.
--------------------------------------------------------------

                               
Категория: Криминальный детектив
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск

Меню сайта

Чат

Статистика

Онлайн всего: 33
Гостей: 31
Пользователей: 2
Redrik, rv76

 
Copyright Redrik © 2016