Понедельник, 05.12.2016, 11:32
TERRA INCOGNITA

Сайт Рэдрика

Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная » Жизнь Замечательных Людей

Геннадий Аксенов / Вернадский
21.12.2014, 00:24
В архивной «Хронологии» Вернадского за 1928 год хранится отдельная запись. Вот наиболее важные ее фрагменты:
«Был у меня молодой разговор, о котором часто приходится напоминать и чувствовать жизненную правду, мною тогда высказанную: на необитаемом острове, без надежды поведать кому-нибудь мысли и достижения, научные открытия или творческие художественные произведения, без надежды выбраться — надо ли менять творческую работу мысли, или же надо продолжать жить, творить и работать так, как будто живешь в обществе и стремишься оставить след своей работы в максимальном ее проявлении и выражении? Я решил, что надо именно так работать».
«Я думал и думаю, что мысль и ее выражение не пропадают, даже если никто не узнает о происходившем духовном творении на этом уединенном острове. Теперь стариком думаю, что никогда нельзя знать непреодолимости преграды уединенного острова во времени».
Так 65-летний Вернадский выразил главное художественное обобщение своей жизни: образ острова. Он сопровождал его всегда.
«Нашим мировым островом» называл он Солнечную систему. Единственной и неповторимой среди других небесных тел виделась ему наша бело-голубая планета — остров жизни в Мировом океане. Познанию ее посвятил свою научную мысль, талант и интуицию.
А разве не уникально положение разума в океане биосферы? Что есть человек? — неустанно вопрошал Вернадский. — Как и зачем прервал он спонтанный бег неразумного времени и осознал свое существование? Какова значимость созданной им в Космосе сферы культуры и цивилизации?
Для страны и для отрезка истории, в которых ему пришлось жить, островком смысла и логики среди безумных социальных метаний стала наука. Он принадлежал к горстке наиболее образованных русских людей, которые в цитадели мысли на Васильевском острове Петербурга укрывали от хаоса Гражданской войны огонек знания, пытались уберечь свои музеи, книги и лаборатории. Васильевский остров к тому же — родина его любви, дружбы и молодых надежд.
И наконец, главная загадка жизни, главный источник духовных деяний — тот остров, который каждый воздвигает в своей душе. Личность, не принадлежащая этому грубому миру.
Широко известны слова английского поэта Джона Донна: «Не надо посылать узнавать, по ком звонит колокол; он звонит по тебе, ибо люди — не острова в океане, а часть материка». Красивый образ. Но все же и здесь поэт не зря оговорился: часть, отдельная часть. Одна личность неслиянна с другой. Мы ощущаем себя лишь крохотной частицей вечности в потоке времени, искоркой во тьме, устремляющейся к великому духовному Целому. Преодолевая немоту этой тьмы силой любви, знания и творчества, каждый из нас на тяжком опыте постигает, что есть безжалостная необходимость и вместе с тем прекрасная привилегия отыскать свой личный способ связи с материком. А может быть, материка и нет, он соткан из наших духовных усилий, каждое из которых осуществляется в неповторимой форме. Истина одна, а путей к ней столько же, сколько людей.
Глубоко, всем своим существом понял это Вернадский и пытался запечатлеть себя в максимально возможном проявлении, чтобы прервать мнимо непреодолимую преграду времени. Материал науки в данном случае — вещь второстепенная. Он мог быть архитектором, инженером, композитором или писателем, но духовный смысл его деятельности был бы тем же самым — преображением объективности. Познание — не учебная задача, а жизненная. Истина — переживается, а не просчитывается.
Вот почему данное документальное жизнеописание составлено не о специалисте и не для специалистов. Автор его не представитель точных наук, а историк. Историком и гуманитарием в самом обширном смысле был и Вернадский, тем более что он и не жил одной наукой. Его деятельность заткана в нашу отечественную историю. Все его жизненное творчество имеет универсальный — гуманитарный — источник, исходит из глубины его личности и пронизано единством при всем своем многообразии.
Нетрудно воссоздать все факты жизни ученого, тем более что он сам позаботился о их предельной доступности и обозримости. Но разве можно приблизиться к духовной сердцевине, к тайне смысла его существования? В любом описании мы получим лишь один из вариантов этой богатейшей по содержанию жизни.
В сознании этой невыразимости автор и отдает свой труд на суд читателя.

Лучшие детские годы Вернадского прошли на Украине, хотя он и родился в Петербурге. Одно время, в старших классах гимназии, в пору юношеской фронды начал даже считать себя украинцем, тем более что этнически он им был и по отцу, и по матери. Возмущался тем, что в России, оказывается, запрещено печатать книги на его родном языке. Его единственное стихотворение посвящено пылкому объяснению в любви к страдающей Малороссии. И чуть ли не единственный его опыт в художественной прозе описывает закат солнца в южноукраинской степи.
К студенческим годам от детского национализма он уже излечился, стал считать себя русским. (Это слово обозначало тогда не племенную принадлежность, а культуру и подданство.) От детства остались воспоминания и ностальгическое стремление к более пышной и мягкой, чем великорусская, природе Украины. Лучшие струны его души трогали чудные малороссийские песни, которые в изобилии знала и прекрасно пела его мать.
Но не только детские впечатления — все родовые предания связаны у него с Украиной. Первые семейные рассказы, так западавшие в душу, воскрешали запорожскую вольницу, стародавние рыцарские  времена.
Существовало семейное предание о том, будто во времена Богдана Хмельницкого и его войн с Польшей на сторону казаков однажды перешел литовский шляхтич Верна. «Предание выводит наш род из Литвы, и даже Мальты (Верна)», — писал в старости Вернадский1. Вполне вероятно, что был шляхтич не литовцем, а неким искателем приключений с типичным для многих европейских народов именем Бернар. Затем будто бы поляки изменника казнили, но к тому времени казак успел обзавестись семьей, и его дети остались в Запорожской Сечи как «свободные войсковые товарищи». Они назвались Бернацкие.
Конечно, ключевое слово этой легенды — свободные. При ликвидации Екатериной Великой казацкой вольницы надо было постараться попасть не в податное сословие, а в дворянство. Эту сложную задачу решил прадед, Иван Никифорович Бернацкий. Он записался в поместные книги Черниговского наместничества, а поскольку никаких документов о дворянском происхождении у него не было, свой «шляхетский образ жизни» смог подтвердить дюжиной свидетельских показаний.
Писатель Вересаев, разбирая происхождение предков Гоголя Яновских, столкнулся с аналогичной историей. Он пишет, что в начале XIX века существовало даже такое ироническое словосочетание — «малороссийский дворянин». При разборе дворянских прав в Малороссии обнаружилось до ста тысяч «шляхтичей», чье дворянство подтверждалось только свидетелями2.
Так что род происходил из Польши, что тогда придавало вес и значительность фамилии. О прадеде Иване Бернацком известно, что он окончил Киево-Могилянскую академию и что жители черниговского села Церковщина избрали его своим священником, что нельзя, конечно, назвать профессией для дворянина.
Отличался прадед чрезвычайно деспотичным и гневливым нравом, что послужило даже причиной его смерти. Однажды он почему-то запер церковь и отказался совершать ежедневные богослужения и требы. Но прихожане силой заставили его это делать, и от перенесенного унижения у гордого старика случился удар, от которого он скончался.
Прадед-священник хотел, чтобы и дети его пошли по духовной линии. Однако средний сын Василий, обладавший, вероятно, отцовским упрямством и сильным характером, воспротивился. Он хотел учиться на врача и просил отпустить его в Москву. Отец ни за что не соглашался, но мать втайне поддерживала сына, и однажды Василий пешком ушел из дома.
Согласно семейной легенде, разгневанный священник чуть ли не с церковного амвона громогласно проклял непокорного сына и все его будущее потомство. Проклятие это самым мистическим образом сказалось на всем роде Вернадских.

Василий Вернацкий был столь же трудолюбивым, сколь и упрямым. Он не пропал в Москве. С неимоверными трудами выучился на военного врача и был принят на службу в госпиталь. С Василия начинается полуторавековая история рода, на гербе которого, если бы он существовал, стоило бы написать девиз — «Знание и Труд».
Вместе с госпиталем лекарь Вернацкий прошел знаменитый Итальянский поход Суворова. Госпиталь был захвачен маршалом Массеной, которому доложили, что русский лекарь одинаково лечит как своих, так и французов. История закончилась вручением Василию Ивановичу ордена Почетного легиона. Так записано в его послужном списке: русский лекарь находился во французском плену до 1804 года. Его внук, рассказывая в письме невесте о семейных преданиях, сообщил, что дед «возвратился оттуда масоном и мистиком»3.
По возвращении Василий Иванович женился на малороссийской дворянке Екатерине Яковлевне Короленко. Ее отец был прадедом известного писателя Владимира Галактионовича Короленко, который приходился, стало быть, Владимиру Ивановичу Вернадскому троюродным братом.
Бабка Вернадского стала настоящей боевой подругой лекарю Вернацкому и сопровождала мужа во всех походах. Еще по одному семейному преданию, чета Вернацких изображена Толстым в романе «Война и мир». Возможно, в той главе, где Николай Ростов попадает во время Австрийского похода в «хозяйство лекарской жены», угощавшей офицеров вином. А может быть, имеется в виду другой эпизод, с Андреем Болконским. И в самом деле, чета Вернацких участвовала с вверенным им госпиталем во всех великих европейских войнах вплоть до 1815 года.
Многие годы Василий Иванович заведовал военными госпиталями в различных гарнизонах Малороссии. В 1826 году он дослужился до звания коллежского советника, что давало право на потомственное дворянство. Понимая сомнительность «шляхетства» своего отца, Василий Иванович переписался в дворянство не по происхождению, а по службе и немного изменил фамилию на более литературную. Так из Вернацких возникли Вернадские.
Выйдя в отставку, Василий Иванович поселился в Чернигове, где и умер в 1838 году. В бумагах Вернадского осталась трогательно-наивная эпитафия в стихах, списанная кем-то с могилы деда.
И всю жизнь на супругах будто и в самом деле лежало отцовское проклятие. Их дети один за другим умирали вскоре после появления на свет. Выжил только один сын, родившийся в 1821 году. Дабы умилостивить судьбу, они назвали его в честь сурового деда Иваном.
В дополнение к «хохлацкому упрямству» предков получил Иван яркие способности и мог в полной мере осуществить фамильную тягу к знаниям. Особенно восприимчив оказался к языкам и математике, хорошо учился в Киевской гимназии, а затем в только что открытом Киевском университете. Окончив его и защитив сочинение на звание кандидата, направлен учителем словесности сначала в Каменец-Подольск, а через год в Киевскую гимназию. Продолжая вести самостоятельную научную работу, он через год был принят на кафедру политэкономии, которая тогда принадлежала историко-филологическому факультету, и сразу направлен на три года за границу для совершенствования в науках и подготовки к профессорскому званию.
Середина XIX века — время первого расцвета статистики. Образованная Европа с изумлением узнавала о социальных законах, действовавших столь же неуклонно, как и природные. Если вести строгий учет событиям, то можно предсказать будущее. Все, что ранее казалось случайным или что считали проявлением свободной человеческой воли, могло быть точно предвидено: количество смертей, браков, рождений, пожаров, кораблекрушений и даже совсем уж индивидуальных актов — самоубийств и убийств. На основе научной статистики возникает страхование от несчастных случаев и вообще страховое дело. Статистика стала даже модной.
Блестяще зная главные европейские языки, Иван Васильевич погружается в научную жизнь, участвует в международных конгрессах по политэкономии и статистике. Он обучается в Берлинском университете, заводит множество знакомств, вступает в научные общества.
Во всеоружии учености возвращается в Киев и начинает читать лекции в университете, вскоре защищает магистерскую и докторскую диссертации по политэкономии, получает кафедру и звание профессора. Ему тогда исполнилось всего 28 лет.
Через год, в 1850-м, Иван Васильевич переходит в Московский университет и навсегда оставляет провинциальный Киев. Вскоре он женится на незаурядной и талантливой девушке Марии Николаевне Шигаевой, дочери состоятельного помещика. Она в совершенстве владела французским и немецким языками, читала серьезные книги и стремилась отнюдь не к светским успехам, а к знаниям. В молодом профессоре она нашла не только любимого человека, но и единомышленника. Под его руководством овладела английским языком и увлеклась политэкономией. Переведя труд Дж. Мэрсет «Понятия Гопкинса о народном хозяйстве» (1833), она обнаружила писательский и популяризаторский талант и стала единственной в те времена женщиной-писательницей на экономические темы. В каталоге самой большой библиотеки России рядом со списками трудов трех профессоров Вернадских есть карточка книги ее сочинений, изданной мужем после ее смерти. «Скромная, безмерно любящая, — писал Иван Васильевич, — с поразительно здравым умом, с отсутствием всего напускного, всякой тени предрассудков, она меня подарила счастьем, на которое я не имел права рассчитывать»4.
Мария Николаевна не была матерью Владимира Ивановича. Но оставила столь глубокий след в истории семьи, что вошла и в его жизнь. Через отца, через брата Николая, вскоре родившегося у молодых супругов, он воспринял то, что называл «шигаевским началом» — особую чуткость, талант человеколюбия и высоких интересов.
Несколько лет профессор Вернадский и его супруга ведут довольно уединенную жизнь в Москве, наслаждаясь семейными радостями. Казалось, путь ученого и преподавателя предначертан и прям. Как вдруг Иван Васильевич по своей воле оставляет университет и переезжает в Северную столицу. Объяснение, конечно, содержится в наступлении новой эпохи.
1856 год. Пора надежд для России, для мыслящего общества. Александр II объявил о грядущих реформах. Страна европеизируется, капитализируется. (В своих имениях, полученных в приданое за женой, Вернадский сразу же освобождает крестьян.) Как грибы растут промышленные компании, строятся современные порты, железные дороги. Облегчен выезд за границу. Десятками создаются газеты и журналы. Потоком хлынули новые идеи.
Иван Васильевич стремится в центр событий и переходит в Петербургский политехнический институт и в Александровский лицей. Но главное, он добивается разрешения на издание экономического журнала. Вскоре выходит первый номер. «Экономический указатель. Еженедельное издание, посвященное народному хозяйству и государствоведению» — так называется журнал большого, почти газетного формата. Тут читатель находит теоретические статьи Вернадского, переводы из западных изданий, обзоры экономики по отраслям и по местностям, статистику, заметки об открытиях полезных ископаемых и данные о народонаселении. Короче, все, что могло понадобиться как ученому, так и молодому предпринимателю.
Профессора Вернадского быстро принимают в новой среде, тяготеющей к западному пути развития. Его избирают председателем Политико-экономического комитета Вольного экономического общества. Едва теплившееся еще со времен Екатерины общество с неудобным для крепостной обстановки названием теперь оживилось, выросло и стало центром новых идей и исследований. Особенно его роль возросла с созданием в 1864 году земств — органов для улучшения местных дел в губерниях и уездах. С участием Ивана Васильевича здесь зарождались основы земской статистики, которая так расцвела к началу следующего века. Знают профессора Вернадского и за рубежом, в 1859 году выбирают членом Статистического общества в Лондоне и членом Центрального статистического бюро в Брюсселе.
Мария Николаевна с энтузиазмом помогает мужу, переводит экономические заметки и пишет сама. Она создала невиданный, наверное, и доселе единственный в своем роде жанр коротких и живых очерков на политико-экономические темы. Скорее, их лучше назвать экономическими притчами, где строгая наука расцвечивалась яркими красками и становилась доступной и понятной неспециалисту .
Но недолгим оказалось семейное счастье Ивана Васильевича. У Марии Николаевны обнаружилась наследственная болезнь почек. Иван Васильевич вывез ее в Европу, к лучшим врачам, на лучшие курорты. Все оказалось напрасным. Она скончалась у него на руках в октябре 1860 года.
Иван Васильевич, как и сын Коля, неутешен. Его имя почти исчезает из газетной полемики. Он не в силах вести журнал. Самое горячее время освобождения крестьян и начавшихся реформ проходит мимо несчастного вдовца.
--------------------------------------------------------------

                               
Категория: Жизнь Замечательных Людей
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск

Меню сайта

Чат

Статистика

Онлайн всего: 20
Гостей: 19
Пользователей: 1
Redrik

 
Copyright Redrik © 2016