Пятница, 02.12.2016, 22:58
TERRA INCOGNITA

Сайт Рэдрика

Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная » Жизнь Замечательных Людей

Виктор Петелин / Алексей Толстой
29.07.2016, 20:48
На высоком левом берегу Волги, при впадении в нее реки Самары, широко, просторно раскинулся губернский город. Около трех веков назад, в 1586 году, русский царь Федор Иоаннович распорядился поставить городок-крепость «для бережения» ногайских мурз и для охраны торговли с ними от волжских казаков. Беспрепятственно кочевали здесь башкиры, калмыки, ногайские татары и киргизы со своими стадами. Со второй половины XVI века, после покорения Казанского царства, сюда устремились русские поселенцы, беглые раскольники и крестьяне; когда границы отечества отодвинулись, крепость превратилась в обычный уездный городок. Развивалась торговля, строились кожевенные, маслобойные, кирпичные, чугунолитейный и канатный заводы, хлебная и лесная пристани, амбары.
Став губернским городом в 1851 году, Самара начала быстро разрастаться, с каждым годом приобретая все больший удельный вес в Поволжье. Обильная самарская земля заселялась предприимчивыми людьми и вскоре стала центром обширного края. За четверть века Самара выросла в город, ничуть не уступающий крупнейшим центрам России. «Самара в начале 70-х годов из небольшого уездного города стала превращаться в довольно значительный торгово-промышленный центр, — писал современник. — Из всех городов Поволжья она заняла если не первое, то одно из первых мест. Удобно расположенная на берегу реки Волги, Самара с постройкой Самаро-Оренбургской, а впоследствии Самаро-Златоустовской железной дороги сделалась транзитным пунктом, соединяющим Россию о Сибирью и с Средней Азией. По быстрому росту Самару стали звать американским городом».
Самарское общество ничем не отличалось от любого тогдашнего губернского общества. Жизнь высшего и среднего сословий проходила в клубах за картами или в танцах, маскарадах и в театре, в ресторациях.
Зимой 1883 года состоятельные самаряне, как обычно, закружились в вихре привычных удовольствий. Но отгремела музыка, и закончились новогодние балы с танцами до упаду и катаниями. Другое надолго привлекло внимание, захватило самарских жителей: необычное для той поры судебное разбирательство. Что же произошло здесь?
Юго-западнее Самары, в городе Николаевске, расположенном на самой ровной части степного Заволжья, несколько ближе к Вольску и Саратову, чем к Самаре и Сызрани, в канун 1883 года, 29 декабря (здесь и далее все дореволюционные даты — по старому стилю) родился Алексей Николаевич Толстой, сын графа Николая Александровича Толстого, но родился не в отчем доме, а в доме председателя земской управы Алексея Аполлоновича Бострома. Сложные и драматические события предшествовали его рождению.
Прошло всего лишь три недели со дня рождения Алеши, когда его родители должны были предстать перед Самарским окружным судом. Должны были… Но Александра Леонтьевна Толстая не появилась в суде, она пребывала в семидесяти верстах от Самары, на хуторе Сосновка, с новорожденным сыном. Ей было не до суда, куда вызывалась она в качестве свидетельницы.
На скамье же подсудимых сидел предводитель дворянства Самарского уезда граф Николай Александрович Толстой. О предстоящем слушании дела объявили «Самарские губернские ведомости» и «Ежедневные прибавления к Самарским губернским ведомостям». А в казанском еженедельнике «Волжский вестник» 23 января 1883 года в хронике о деле графа Толстого говорилось как о «весьма любопытном и несколько романтическом  процессе».
Объявления в газетах, слухи, обраставшие подробностями, как снежный ком, громкий титул обвиняемого, а главное — романтичность драмы, разыгравшейся в семье Николая Толстого, — все это взбудоражило широкие слои самарской публики, падкой, как и везде в провинции, до острых, скандальных сенсаций.
В двухэтажное здание окружного суда, казалось, сошлась вся Самара: дворяне, купцы, мещане, земские служащие. Слушалось дело о покушении на убийство. Обвиняемый — граф Толстой. Многие сейчас смотрели на него с пониманием и сочувствием, а некоторые — с тайным злорадством и мелким мстительным чувством. Гордый красавец, известный своими похождениями и независимостью характера, выглядел каким-то неуверенным.
30 января 1883 года в петербургской «Неделе» и «Московском телеграфе» был дан подробный отчет о слушании (этого дела.
Отношение к процессу либеральной части самарского общества было изложено в письме в «Неделю». В нем с большой симпатией говорилось об Александре Леонтьевне Тургеневой, расцветшей «пышным цветком» в Самаре в начале 70-х годов и получившей воспитание в местной женской гимназии, известной своими строгими правилами. Из этого письма можно было узнать, что семейство Тургеневых всегда отличалось набожностью: отец внушал своим детям благонравие, послушание, резко отрицательно относился ко всяким «новинкам века», вроде Высших женских курсов или так называемых «Бестужевских».
В это время в Самаре появился молодой граф Николай Александрович Толстой — богатый, ладный, с бросающейся в глаза внешностью, но человек неукротимого, пылкого нрава. Вскоре он обратил внимание на красавицу из семьи Тургеневых и посватался. Александра Леонтьевна жила в то время мыслями и идеалами 60-х годов, читала Чернышевского, Добролюбова, Тургенева. Ее увлекло писательство, и к тому времени, когда посватался к ней молодой граф Толстой, она уже была автором повести «Воля», отражавшей высокие идеи гуманности. Не сразу Александра стала графиней Толстой. Сначала она относилась к нему с жалостью. «Потом, видя его безграничную любовь, она сама его полюбила». Так писала она отцу перед тем, как дать согласие на брак с графом.
Прошло десять лет. В дом графа зачастил Алексей Бостром, мелкопоместный дворянин, только что принятый на земскую службу. Тоже романтически настроенный, темпераментно-красноречивый, он сумел покорить сердце Александры Леонтьевны, матери уже троих детей, и она ушла от графа и детей.
…И вот — судебное разбирательство по обвинению графа Толстого в покушении на убийство дворянина Бострома.
…Все произошло неожиданно. 20 августа 1882 года граф, направляясь в Петербург по Оренбургской железной дороге в купе первого класса, вдруг узнает от своего лакея Сухорукова, что в одном с ним поезде едет его жена. Лакей, случайно увидевший свою госпожу, доложил об этом графу, добавив, что едет она во втором классе. Граф прошел в купе к жене.
— В поезде едет пол-Самары, соблаговолите перейти в мое купе, — сказал он. — Вы компрометируете меня, что едете здесь.
В это время в купе вошел Бостром.
На предварительном следствии граф Толстой объяснял:
— Я вызывал Бострома на дуэль, но он от дуэли наотрез отказался. Однако я никогда не намеревался убить Бострома и ничего подобного ни жене, ни кому-либо другому не высказывал. В показанное же по делу время, едучи в Петербург и увидев в одном из купе свою жену, присел возле нее и стал уговаривать ее перейти ко мне в первый класс. В это время, заметив по глазам жены, что в вагон вошел Бостром, я встал и круто повернулся к нему, чтобы выгнать его и сказать, что это уже верх наглости с его стороны: входить, когда я тут, но Бостром с криком: «Выбросим его в окно» бросился на меня… Защищаясь, я дал Бострому две пощечины и вынул из кармана револьвер, который всегда носил с собою, с целью напугать Бострома, заставить его уйти, а никак не стрелять в него, не убить его, так как если бы я хотел убить Бострома, то, конечно, имел полную возможность выбрать для этого и время, и место, более удобные. Как и отчего произошел выстрел, я не помню, а равно и кто выстрелил из револьвера — я ли нечаянно, или Бостром; но последний еще в начале борьбы, когда он начал отнимать у меня револьвер, всячески старался направить дуло револьвера мне в грудь… Придя затем в себя, я заметил, что у меня контужена рука и прострелено верхнее платье…
Как и требовал закон, председательствующий Смирнитский спросил графа, признает ли он себя виновным. Подсудимый виновным себя не признал. Председатель суда пригласил в зал заседания Бострома. Он тут же был приведен к присяге и предупрежден, что свидетель должен говорить только правду.
— Господин председательствующий, — обратился с полупоклоном в сторону Смирнитского Бостром, — не могу ли я совсем отказаться от показаний, так как ни графа, ни кого другого я обвинять не намерен?
— Нет, но вы имеете право не отвечать на вопросы, уличающие вас в преступлении.
— То есть как же это? Я, кажется…
— Я говорю это вообще, а не для какого-нибудь частного случая.
— В таком случае я начну с обстоятельств самого покушения. Встретились мы с графом на станции Безенчук Оренбургской железной дороги. Я видел, как подъехал поезд, в котором был лакей графа. Предполагая, что в нем должен быть и сам граф, я сначала затруднялся, но затем решился сесть в купе второго класса, подальше от первого, в котором, по моему предположению, должен был находиться граф. Со мною была и графиня Толстая. Минут через пять по отходе поезда я вышел из вагона и, когда возвратился, отворяя дверь, услышал вопрос графини: «У вас револьвер?» — и ответ: «Нет». Так как граф Толстой после размолвки с графиней уже бывал у ней в моем доме и ни к какому насилию не прибегал, то я, делая вид, что не замечаю графа, сел против него на свое место и просидел минуты две, не желая обращать на себя внимание графа. Но в это время я увидел, что граф поднял руку, в которой был револьвер, и направил его мне в грудь. Графиня удержала графа, а я взял кончик дула, но удержать не мог; последовал выстрел, ранивший меня в ногу. После этого произошла борьба, в продолжение которой мне удалось отнять револьвер у графа. Граф отскочил и вскрикнул: «Стреляй, делать нечего». Но на это я ответил: «Мог бы, да не хочу», и увел графиню в купе.
Долго разбиралось это судебное дело. Зачитывали на заседании суда показания графини. Выступали свидетели.
На заседании был оглашен протокол судебно-медицинского осмотра раны Бострома и контузии графа Толстого (о последней медицинский осмотр сделал заключение, что она могла произойти с одинаковым вероятием как от ушиба, так и от прикосновения пули). Затем была оглашена переписка между графом Толстым и Бостромом.
Прокурор Завадский сказал:
— Господа… Это несложное по обстоятельствам дело представляет затруднения для разрешения вопроса о виновности, так как подкладка его — семейные отношения графа Толстого. Помимо этого, трудность заключается еще и в том, что мы имеем дело не с убийством, а только с покушением. Внутренний мир человека трудно уловим для нас. Граф хотел лишить жизни Бострома. Но можно ли сказать, когда он навел револьвер, что он именно хотел убить, а не попугать его. Из показаний Бострома видно, что граф, желая его убить, наставил в грудь револьвер, но это еще ничего не доказывает, если мы не подкрепим этого показания. Дурные отношения подтверждают эти показания. Бостром разрушил счастье Толстого, он опозорил его семью, и граф не мог иметь основания его жалеть. Но, гг. присяжные, вы слышали, целый год шли уже переговоры, граф бывал в доме Бострома, и несомненно, что если бы он желал убить Бострома, то мог бы избрать для этого место и время более удобное. Когда мы наталкиваемся на такое обстоятельство, то должны сознаться, что улики обвинения не особенно сильны. Далее, нужно знать самую натуру графа Толстого. Он не желал этого сделать, потому что у него осталось трое детей, которых нужно воспитывать. Вот, мне кажется, эта причина и то обстоятельство, что ровно год как графиня оставила его, и не могут послужить в пользу обвинению. Таким образом, я не обвиняю графа и не оправдываю его, я делаю только то, что должен: по закону я обязан совершенно беспристрастно изложить обстоятельства дела.
Прокурор выступил в необычайной для себя роли. Но ничего не мог с собой поделать. Защитник Ященко в своей краткой речи обратил внимание только на то, что граф Толстой принадлежит к сословию, господствующему в империи, и что это на него накладывает обязательство с особой тщательностью соблюдать законы чести.
Слово предоставили графу Толстому:
— Я остаюсь при том мнении, что в данном случае я защищал честь семьи, которую Бостром опозорил, — честь жены и детей. Я требовал дуэли, он мне отказывал в этом. Но я не имел намерения убить его.
Присяжные удалились, но очень скоро вернулись из совещательной комнаты и огласили оправдательный вердикт. Так закончился самарский суд.

События, изложенные выше, при поверхностном знакомстве с их подоплекой могут показаться чем-то вроде провинциальной мелодрамы. Но по сути своей они, события эти, далеки от банальности. Отношения между графом и графиней Толстыми и Бостромом, приведшие в конце концов — к краху одной семьи и созданию другой, длились в течение многих лет. В этих отношениях было все — и безоглядность неуправляемого любовного чувства, и страшные вспышки ревности, и мучительные попытки вернуться к прежним, изначальным отношениям, и искренние проявления взаимного благородства, и не менее искренний голос уязвленного самолюбия.
Все биографы Алексея Толстого не очень лестно отзываются о Николае Александровиче Толстом, и все в один голос одобряют действия и поступки молодой графини, называя ее историю «необычной и героической». А между тем все обстояло гораздо сложнее, трагичнее. Да, она ушла от мужа, но оставила троих детей. Никогда не отпустит е$ тоска по оставленным детям, а они никогда не простят ей этого шага. Она всегда будет мучиться и спрашивать себя, правильно ли поступила.
Конечно, граф Толстой был порождением своей среды и своего времени. Человек крутого нрава, дерзкого и неуступчивого характера, однажды он позволил себе поднять голос на самого самарского губернатора, за что был на время сослан в Кинешму. Да и простым смертным спускал, по любому поводу вызывая «провинившихся» на дуэль. Чрезмерно щепетильный в понимании чести, он не прощал даже малейших попыток ее попрания. Вполне вероятно, а может, и бесспорно, что не всегда он был прав, но его постоянное стремление защищать свое доброе имя не может, как нам представляется, не вызывать сочувствия.
О глубине чувства графа к своей жене свидетельствуют многие его поступки, письма. Приведем одно из них, написанное в ту кризисную минуту взаимных отношений, когда супруги условились расстаться на время, с тем чтобы окончательно проверить основательность своих чувств друг к другу.
«Мама моя, сердце мое, люба моя, опять-таки нет письма от тебя, — пишет он в Петербург. — Без тебя солнышко не светит, что с тобой, моя святая? Я просто не знаю, что мне делать, все постыло, кроме тебя, ни к чему рук приложить не могу, ни мыслить, ни делать, — ничего не в состоянии. Хорошая моя Мося, смилуйся надо мной, — я с ума схожу. Целый день только смотрю на твой образ, разговариваю громко с тобой, молюсь тебе, святой ив святых.
Сердце сжимается, холодеет кровь в жилах, — я люблю тебя безумно, люблю как никто, никогда не может тебя любить! Ты для меня все: жизнь, помысел, религия; ты для меня высшее существо; тебе молюсь, всеми силами души боготворю тебя, прошу милосердия и полного прощения; прошу позволить мне служить тебе, любить тебя, стремиться к твоему благополучию и спокойствию. Саша, милая, тронься воплем тебе одной навеки принадлежащего сердца! Прости меня, возвысь меня, допустив до себя. Прости, целую тебя крепко, крепко; бедная моя голова, не знаю, как она не лопнет от той массы дум, которые роятся безостановочно в ней, — день и ночь. Господь с тобой, крепко тебя целую, твой любящий, верный по смерть муж и лучший, преданный друг Коля. Целую милых деток, дай им Бог здоровья, об остальном, раз они с тобой, просить нечего…»
Графиня написала в ответ: «Милый Коля, вчера получила разом твоих два письма. По правде сказать, я нахожу, что ты малодушничаешь по обыкновению. Что это за страсть такая, которую ты и сдержать не можешь? Нехорошо до такой степени распускать себя и быть не в силах перенести разлуку, которую часто придется переносить. Не можем же мы постоянно жить вместе, это немыслимо. Ты только представь себе положение: ты — обуреваемый страстью, ия — тяготящаяся этой страстью. По правде сказать, только теперь я отдохнула нравственно. Нельзя, мой друг… Я здорова, не весела, но по крайней мере спокойна, очень много сижу дома, постоянно вожусь с детьми, пишу, корректирую, читаю. Минуты почти даром не пропадает. Только такая жизнь мне по душе, только один упорный труд может поддержать мои силы в этой тяжелой, тяжелой жизни.
Я очень редко выхожу из дома, днем некогда, а вечером и подавно. На днях кончится корректура, осталось листа 4. Всего выйдет от 32 до 33 листов, как ты и предсказал…
Целую тебя, милый Коля, будь здоров и бодр, главное, будь человеком. Дети тебя целуют…»
В монографиях об Алексее Толстом отец писателя обычно выставляется единственным виновником разыгравшейся семейной драмы. Безусловно, это был человек с сильным, страстным, подчас неуправляемым характером. Но вряд ли его вина в том, что он безрассудно любил свою «святую» Сашу и это чувство порой толкало его на поступки, которые одних шокировали своей буйной силой, а другим служили лакомой пищей для сплетен и анекдотов.
--------------------------------------------------------------

                               
Категория: Жизнь Замечательных Людей
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск

Меню сайта

Чат

Статистика

Онлайн всего: 48
Гостей: 47
Пользователей: 1
Redrik

 
Copyright Redrik © 2016