Пятница, 09.12.2016, 20:22
TERRA INCOGNITA

Сайт Рэдрика

Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная » Криминальное Чтиво » Хорошие книги

Жюстин Пикарди / Дафна
09.03.2016, 16:00
Менабилли, Корнуолл, июль 1957
Итак, начинаем. С чего же начать? Начнем с начала, каким бы оно ни было. Дафна проснулась рано, до рассвета, когда небо еще не просветлело и было темно-серым, как море у берегов Корнуолла. Начало нового дня, другого дня, как пережить этот новый день? Она слышала, как крысы бегали вдоль стен и на чердаке, она ощущала в груди тяжесть снов прошедшей ночи — кошмары нависли над ней тяжелей, чем небо. Дафна мгновение раздумывала, не остаться ли в постели: натянуть на голову одеяло, принять еще одну таблетку снотворного, а если понадобится, и еще одну, так чтобы белые розы на поблекших обоях скрылись в тумане. Но она заставила себя сесть, выбраться из постели, натянуть одежду. Наступил кризис, и она должна встретить его без страха. Должна быть храброй.
Она мельком взглянула в зеркало на туалетном столике и слегка вздрогнула. Женщина, глядевшая на нее оттуда, была еще красива в свои пятьдесят, но Дафна боялась, что может увидеть в зеркале вовсе не то, что видела сейчас и что вполне могла перенести — красивые черты и морщины, теряющую упругость плоть и седеющие волосы, тени под глазами, — но то, что мелькало в ее снах. Ребекка, ей казалось, что она видела Ребекку, какую-то секунду та пристально глядела на нее, прищурив глаза, растянув в улыбке губы, — призрак из зеркала, вымысел, ставший действительностью, другая женщина, появившаяся в ее спальне прошлой ночью.
— Возьми себя в руки, — произнесла она вслух, вздохнула и повернулась к своей собаке Маусу, шотландскому терьеру, всегда сидевшему рядом, единственному ее компаньону, когда она оставалась в одиночестве и дом пустел, но не замолкал: в Менабилли никогда не воцарялась полная тишина — тихо шептали стены. — Худшее позади, — пробормотала она как молитву: сегодня не могло быть хуже, чем вчера, когда она оставила Томми в лондонской частной клинике; и уж тем более не мог сегодняшний день быть ужаснее позавчерашнего: воспоминания о нем вновь и вновь прокручивались в ее голове, и она никак не могла забыть того, что увидела, приехав в клинику, куда была вызвана из Менабилли.
— Сэру Фредерику нездоровится, — сообщила Дафне по телефону его секретарша, — похоже, что желудок не в порядке, да и нервы разыгрались.
Ее вкрадчивый голос звучал ободряюще: возможно, Томми удалось скрыть худшее от нее и остальных подчиненных — персонала Букингемского дворца. Он всегда старался строго придерживаться протокола, сохранять безупречный блестящий фасад.
Но когда Дафна приехала в клинику, размещавшуюся в дорогом, но скромного вида викторианском особняке из красного кирпича неподалеку от Харли-стрит, она не смогла совладать с беспокойством, охватывающим ее подобно тому, как просачиваются под двери из красного дерева выхлопы машин с улицы и поднимаются вверх по ступенькам, застеленным темно-бордовыми коврами. Медсестра провела ее в комнату Томми на верхнем этаже, и когда Дафна поднималась по лестнице, ей казалось, что все слышат, как громко пульсирует в ее ушах кровь, куда громче звука ее шагов, заглушаемого толстыми коврами. На верхней площадке она остановилась и выглянула в окно, выходящее на невзрачный задний двор, типичный для Марилебона: слишком они малы для этих высоких горделивых зданий, подумала Дафна, глядя вниз. Да и достаточно ли основательны их фундаменты, чтобы обеспечить устойчивость таких громад? Наверно, не так много и нужно, чтобы все это обрушилось. Она заставила себя отойти от окна, стараясь выглядеть целеустремленной, решительной, хотя испытывала головокружение, преодолевая последний пролет лестницы, ведущей в комнату Томми. Пол, казалось, кренился под ногами, словно Дафна ступила на борт лодки, она ощущала его шаткость и неустойчивость, направляясь к больничной койке.
— Томми, — обратилась она к укрытому одеялом мужу, и когда он открыл глаза, они заполнились слезами.
Он рыдал, не в силах остановиться, его руки тряслись, голос дрожал. Она спросила, не объяснит ли он, что его мучает, но он не ответил, а потом прошептал:
— Не могу совладать с собой…
Она не поняла, что он имел в виду, и тогда он сказал:
— Я не в силах жить дальше, не могу, лучше бы мне умереть…
Он говорил, и струйки слез стекали по его лицу. Дафна никогда раньше не видела плачущим генерал-лейтенанта сэра Фредерика Браунинга, казначея герцога Эдинбургского, но титулы ничего не значили — ведь это был ее муж Томми. Узнать его было трудно: он весь вдруг стал каким-то жалким, слабым, как будто сморщенным, с жидкими волосами, лицом, похожим на пожелтевший пергамент на фоне накрахмаленных белых простыней. Дафна посидела с ним немного, но он так и не прекратил рыдания, и в конце концов она отправилась искать доктора, чтобы попробовать выяснить у него, что мучает Томми. Доктор оказался молодым человеком и, хотя не был лечащим врачом ее мужа, держался достаточно уверенно.
— Ваш муж страдает от очень серьезного душевного расстройства, — сказал он Дафне.
Она кивнула, словно была женщиной достаточно сильной, чтобы спокойно выслушивать такие новости, но голова ее вновь закружилась, нет, скорее ее сжало, как будто внутри было слишком большое давление, как будто нарушился баланс внешних и внутренних сил. Она пыталась уловить то, что говорил ей доктор: о нервном истощении, последствиях армейской карьеры Томми — участника двух мировых войн — и грузе ответственности за королевскую семью. Кроме того, он много пил — этому следует положить конец. Его печень сильно пострадала, но главная проблема… проблема в том… Сможет ли она с ней справиться?
Конечно, доктор не знал всего, как не знала и Дафна, по крайней мере тогда, в этих душных, лишенных воздуха палатах частной клиники, до тех пор пока не вернулась в квартиру Томми, его лондонскую берлогу, которую она оплачивала, как, впрочем, и все остальное. Не успела она вставить ключ в замок входной двери, как начал звонить телефон, словно дожидался ее, как будто кто-то наблюдал за ней и ждал ее приезда — своего рода засада. Минута или две потребовались ей, чтобы справиться с замком, но телефон все звонил — настойчиво, резко, и Дафна подняла трубку сразу, как вошла в прихожую, даже не зажигая лампу, хотя уже смеркалось.
— Алло! — сказала она, не желая называть свое имя, не зная, какой использовать титул на этой незнакомой территории.
— Это леди Браунинг? — спросил женский голос.
Дафна сказала: «Да», хотя и неуверенно, словно эта женщина могла обвинить ее в самозванстве и вторжении в квартиру Томми. Голос показался ей знакомым, но было как-то странно слышать его, словно она была персонажем одной из книг Дафны, внезапно ожившим на другом конце телефонной линии, но все же бесплотным. Дафна знала имя женщины, хотя не была с ней толком знакома, — они встречались однажды на балете в Ковент-Гардене, год или два назад, когда она была неким размытым пятном из лондонской жизни Томми. Но Дафна ощутила опасность даже тогда, во время этой единственной встречи, и нарекла ее про себя Снежной Королевой, как одну из балерин, которую они видели на сцене в тот вечер, — неотразимо, завораживающе красивую для тех, кто подвергался действию ее чар, но при этом холодную сердцем, обращающую в лед все вокруг нее. Дафна не сказала тогда этого Томми или кому-то еще — это прозвучало бы слишком по-детски, как будто балерина заставила ее ощутить себя ребенком, пусть даже и недоверчивым, и, зная этот тип женщин, отметила про себя, что с ней надо держать ухо востро.
Голос в телефоне звучал монотонно, несколько покровительственно, отчасти напоминая Дафне манеру речи ее матери, когда та сердилась на дочь, — что было тому причиной, Дафна, будучи ребенком, до конца не могла понять.
— Мы достигли кризиса, — говорил голос, — переломного момента.
Такими были ее слова, она произносила их, и они словно застревали в голове Дафны. Она хотела сказать: «Это вы все сломали, вина целиком на вас», — но продолжала молчать, пытаясь сосредоточиться на том, что произносила эта женщина, на этом беспрестанном словесном потоке.
— Нам надо побеседовать, — настаивала балерина, но говорила только она одна — о своем романе с Томми. — Мы любовники, и это длится уже больше года. Я люблю его, вы должны это понять, ради Томми я ушла от своего мужа — это не мимолетная прихоть.
Дафна поднесла руку ко рту, чтобы подавить рыдание, почувствовала, как сжалось ее горло.
— Должна вам сказать, — продолжала женщина, голос ее был низким и звучал настойчиво, — мне совершенно ясно, что растущая тревога Томми, его невыносимое беспокойство во многом вызваны стрессом из-за того, что он вынужден держать наши отношения в тайне от вас, вести двойную жизнь. Именно из-за этого он слишком много пьет.
Вначале Дафна была шокирована, потрясена настолько, что ей было трудно дышать: она задерживала дыхание, словно соскользнула в водоем, заполненный ледяной водой. А затем в ее жилах забурлил горячий яростный поток, сердце колотилось, ей хотелось сказать: «Как вы смеете, как осмеливаетесь говорить мне подобные вещи, как у вас хватает наглости объявлять себя любовницей моего мужа?!» Но она не могла наброситься на эту женщину, посягнувшую на ее права, вторгнувшуюся в ее жизнь. Дафна не желала, чтобы голос Снежной Королевы звучал в квартире Томми, в ее голове, она не хотела сколько-нибудь продолжительного разговора, это было бы недостойно — позволить себе обрушить свою ярость на эту женщину, умолять ее и быть униженной ею.
— Что сейчас по-настоящему важно, так это Томми, — сказала Дафна, стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно, хотя она напыщенно изрекала ложь, мирилась с двусмысленностью ситуации, становясь ее участницей. — Мы обе знаем, что он ужасно болен, и мы должны как-то остаться на высоте, обе вместе, подняться ради него выше нашего смущения и неловкости.
— Вы очень разумны, — сказала женщина в конце их телефонного разговора.
Но Дафна не ощущала себя здравомыслящей. Она чувствовала… чувствовала, что не знает, с чего начать.
Позже она подумала, не позвонить ли дочерям, чтобы рассказать им обо всем. Но что конкретно должна она им сообщить? Они обе еще слишком юны: Тесса — жена военного с двумя детьми на руках в свои девятнадцать, Флавия только что вышла замуж тоже за офицера, капитана колдстримских гвардейцев, и было бы несправедливо заставлять девочек мучиться над решением проблем, не ими созданных. Дафна перевела взгляд на сервант, где стояли свадебные фотографии дочерей: они с Томми выглядели гордыми родителями — такой очаровательной парой, по общему признанию. Но все это было притворством, потому что он уже был неверен, когда стоял рядом с ней в церкви год назад, в то время как Флавия и Алистер произносили сопутствующие вступлению в брак обещания, а она так по-глупому ничего не замечала, не догадываясь тогда об измене Томми, ни в чем не подозревала его, когда он ей улыбался, предавая их собственные свадебные клятвы. А теперь предполагалось, что меньше чем через две недели вся семья соберется в Менабилли на торжественный обед, посвященный двадцатипятилетию их с Томми свадьбы. Приглашения уже были разосланы, все должны приехать: Тесса со своим мужем Питером и детьми, Флавия с Алистером и младший из ее детей — единственный и любимый сын, ее мальчик Китс обещал приехать из Итона. Ну и конечно, мать Дафны и две ее сестры и кузины Ллуэлин-Дэвис — весь клан был приглашен в Менабилли, но Дафна знала: она должна найти в себе силы сказать им, что никакого юбилея не состоится, и надо было найти приемлемую отговорку — правду Дафна сказать им не могла: слишком ужасной она была, чтобы оглашать ее.
Телефонные звонки дочерям придется отложить на завтра: она была слишком измучена, чтобы говорить, а тем более придумать правдоподобные объяснения. Дафна опустила пыльные шторы, наполнила ванну и, погрузившись в слегка теплую воду, позволила себе поплакать, включив краны, чтобы заглушить звук рыданий. А потом, когда грязная вода стекла, она почувствовала себя так, словно это из нее все вытекло и она пуста — ничего не осталось: она ничего не чувствовала, сама мысль, что надо продолжать жить дальше, была ей невыносима. Она вытерлась стареньким полотенцем, размышляя, почему квартира такая неуютная и не в этом ли часть проблемы — ее вина, еще одна вина: она не сумела все эти годы оставаться хорошей женой для Томми — не поэтому ли он искал уюта на стороне? Ее трясло, ноги дрожали, оцепенелость проходила, и она проглотила пару таблеток снотворного, чтобы вычеркнуть все из памяти и окунуться в блаженное небытие хотя бы на несколько часов.
А потом, уже утром, она взяла такси и отправилась назад в частную клинику, глядя на пыльные лондонские улицы под непрозрачным городским небом, натянутым туго, как кожа барабана, вбирающим в себя все вокруг, окружающим всех плотным кольцом, из которого никто не может вырваться.
— Мы все увязли в этом, — шептала она, подъезжая к клинике.
Она не хотела, чтобы ее там видели, и сама не желала никого видеть, когда поспешно выходила из такси, украдкой, опустив голову, как женщина, скрывающая какую-то позорную тайну.
Насколько легче было бы повернуть за угол и скрыться в городе, но Дафна заставила себя вновь подняться по ступенькам и войти в комнату Томми, тихонько затворив за собой дверь. Он лежал там же, где и вчера, растрепанный и неухоженный, словно оставив свою безупречную внешнюю оболочку в Букингемском дворце, скинув ее так же легко, как змея сбрасывает кожу. Она присела на стул у постели и взяла его левую руку, зажав ее между своими ладонями, так что могла ощущать его обручальное кольцо, пока говорила, стараясь, чтобы руки не дрожали, а голос звучал спокойно и мягко на фоне приглушенного гула лондонского транспорта по ту сторону закрытого окна.
— Прошлым вечером мне позвонили, — сказала Дафна, — и теперь я знаю почти все о твоем романе.
Томми молча взглянул на нее широко открытыми испуганными глазами, и она сказала:
— Не беспокойся, дорогой, я не хочу развода, надеюсь, и ты этого не хочешь. Нам просто надо все уладить между собой, верно?
Он по-прежнему молчал, а Дафна продолжала нанизывать одну банальность на другую успокаивающим голосом, который едва воспринимала как собственный.
— Нам пришлось жить каждому своей отдельной жизнью почти с самого начала, — говорила она, — Ты сразу же начал делать армейскую карьеру, нес службу за границей все эти долгие годы во время войны, выполнял свой долг, а я писала тебе письма, хранила огонь семейного очага. Потом ты получил эту великолепную работу в Букингемском дворце, такая высокая честь, мой дорогой! Я это понимала и так гордилась тобой, всегда гордилась! Но эта работа заставляла тебя оставаться всю неделю в Лондоне, а ты ведь знаешь: я не могу здесь работать — слишком шумно, слишком много суеты, невозможно привести в порядок мысли. Чтобы писать, мне надо находиться в Корнуолле, в Менабилли, иначе книги перестанут выходить и денежные поступления иссякнут. Но мы были так счастливы вместе и можем быть счастливы снова.
Он вздохнул, потом закашлялся — негромкий, сухой, жалостный кашель.
— Я люблю тебя, дорогой, — сказала она Томми, хотя в этот миг была переполнена отвращением.
— Я тоже тебя люблю, — сказал он, скорее даже прохныкал эти слова сквозь рыдания, и она испытывала к нему лишь презрение, потому что он вел себя как маленький мальчик, а не как мужчина: он утратил властную силу, присущую военному, именно то, что так увлекло ее в нем, красавце-майоре из гвардейского гренадерского полка, четверть века назад.
Она старалась не думать об их физических отношениях, об их полном упадке в последнее десятилетие, — они не говорили об этом ни сейчас, ни раньше. Ей было пятьдесят, ему — на десять лет больше: она допускала, что подобное случается, — это медленное угасание желания, истощение плоти… Бой Браунинг — такое у него было прозвище в полку, когда она впервые встретила его в 1932-м, и оно прилипло к нему, хотя мальчишеская красота с годами поблекла. Теперь и она шла по его стопам: молодость исчезала у них за спиной, все увядало.
Дафна не могла вынести еще одной ночи в Лондоне, зная, что спит в постели, где ее муж был со своей любовницей — среди тех же скомканных простыней, ее голова на тех же подушках, — зная, что это место хранит теперь их секреты, их слова нежности; она запихнула в чемодан свои вещи и взяла его с собой в частную клинику. Она гадала, будет ли чувствовать себя виноватой за то, что оставила Томми одного в своей комнате на верхнем этаже, и что подумают о ней врачи, узнав, что она бросила мужа в Лондоне. «Сэру Фредерику потребуется по крайней мере еще неделя полного покоя», — сказал, отведя ее в сторону, молодой доктор, сразу же как она приехала. А она знала, что сойдет с ума, если останется здесь с мужем, превратится в такую же, как и он, развалину, запертую на этом душном чердаке, где можно увидеть мельком лишь квадратик неба в окошке.
— Мне надо ехать домой, чтобы привести все в порядок, мой милый, — говорила она мужу, стараясь, чтобы ее голос звучал весело. — Я отменяю прием гостей в честь годовщины свадьбы — об этом можешь не беспокоиться, сосредоточься на том, чтобы хорошенько отдохнуть здесь, как следует отоспаться.
Она презирала себя за то, что говорит как мать с сыном, но ничего не могла поделать с собой и ему не могла помочь — все вокруг лишилось формы, искажено и перекручено.
— Где мои мальчики? — спросил он у нее.
Это все, что он мог сказать: этот взрослый человек спрашивал о своих плюшевых медвежатах, мальчиках, как он их называл, — потрепанных игрушках, которые он хранил с детства, которые долгие годы путешествовали с ним в его чемодане из Лондона в Менабилли и обратно, а до этого — по всему белу свету, пока он сражался в войнах и вел за собой полки, — генерал со стальными глазами, от которого зависела вся страна, но сам он искал утешения у плюшевых мишек.
— Ты должна найти моих мальчиков, — говорил он. — Они нужны мне здесь.
— Не знаю, где они могут быть, милый, — сказала Дафна. — Когда ты видел их в последний раз?
И тогда он вновь заплакал, тряся головой, не в силах что-либо сказать. Несколько секунд они безмолвно смотрели друг на друга, а потом она выбежала из палаты и направилась прямиком на Паддингтонский вокзал — казалось, это единственное, что ей следует сделать: сесть на поезд до Корнуолла, совершить долгое путешествие домой.
И вот она снова одна, хотя никогда не была в полном одиночестве в Менабилли, только не здесь, где ей приходилось прислушиваться к голосам, что-то шепчущим ей…
— Я не слушаю вас, — сказала Дафна, спускаясь по лестнице, чтобы выпустить собаку в сад.
Солнце вставало, но его еще не было видно в быстро розовеющем небе над высокими деревьями, окружавшими Менабилли. Внезапно она решила идти лесом к морю, чтобы двигаться, — ведь она должна двигаться!
— Прошлое — оно еще и будущее, — пробормотала она, не вполне уверенная, что это значит, хотя знала, что так оно и есть, когда писала прошлой ночью Томми.
Она еще не решила, станет ли отправлять письмо, не знала единственно верных слов, чтобы сказать их мужу, и вообще боялась, что слова иссякли, покинули их обоих. Найдут ли они когда-нибудь опять необходимые им для общения слова? Словно они вдруг стали говорить на двух разных диалектах, а переводчика не было, и все же до самого теперешнего кризиса они еще притворялись, что понимают друг друга: мгновенно схватывали смысл случайного знакомого слова или фразы, кивали и улыбались один другому, сохраняли внешние приличия.
--------------------------------------------------------------

                               
Категория: Хорошие книги
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск

Меню сайта

Чат

Статистика

Онлайн всего: 48
Гостей: 46
Пользователей: 2
stiff, Redrik

 
Copyright Redrik © 2016