Четверг, 08.12.2016, 03:08
TERRA INCOGNITA

Сайт Рэдрика

Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная » Криминальное Чтиво » Хорошие книги

Том Холт / Песенка для Нерона
01.02.2016, 19:52
Короче, сидели мы в камере смертников в Дамаске — это в Сирии, и уж поверьте, вам бы там не понравилось: убийственно жарко, а люди недружелюбны — в ожидании солдат, которые должны были вывести нас оттуда и распять.
Я постучал его пальцем по плечу (он сидел в углу и дулся) и сказал:
— Луций Домиций, можно задать тебе вопрос?
— Отвали, — пробурчал он, так что я еще раз постучал его по плечу.
— Слушай, —сказал я. — Мы вместе уже — сколько? — лет семь или восемь, я сбился со счета, и все это время я хотел тебя спросить...
— Спросить что?
Я пожал плечами.
— Ну, это немножко личное, а сам знаешь, какой ты становишься нервный, когда мы говорим о прошлом. Но с минуты на минуту за нами придут и мы умрем, так что я подумал, ну чего плохого, если я спрошу?
— И?
— Не возражаешь, если я задам тебе вопрос?
Он не повернулся, но его плечи вроде как колыхнулись.
— Да, почему нет? Что ты хочешь узнать?
— Это правда, что ты убил свою мать?
— Бога ради, Гален, — на сей раз он повернулся. — Больше тебе ничего не пришло в голову в такой момент?
— Да все нормально, — сказал я. — Не горячись. Просто хочу знать, вот и все.
Он вздохнул.
— Ты просто хочешь знать.
— Точно. Ну давай, чисто по-дружески. Мы же с тобой старые друзья.
У него сделалось выражение, такое, знаете, «у меня нет слов».
— Нет, — сказал он. — Нет, я ее не убивал.
— А, хорошо, — сказал я. — Только вот все говорят, что убил.
— Значит, все ошибаются, — ответил он. — И не в первый раз. Не стоит верить всему, что подслушаешь в банях.
— Прекрасно, — сказал я, подняв руки вверх. — Я тебе верю. Раз ты говоришь, что не убивал, значит, не убивал. Но только ты должен признать, что убийство матери — это не такая вещь, которую можно просто взять и выдумать. Обычно, когда люди такое говорят, какая-то доля правды в этом есть.
Он нахмурился.
— А, — сказал он. — Ты имеешь в виду, я убил ее чуть-чуть?
Я вздохнул.
— Опять ты за свое, — сказал я. — Злишься. Стоит мне только заговорить о прошлом, ты злишься. Многих бы такое обращение обидело. Тебе повезло, что меня трудно обидеть.
— Я знаю, — сказал он странным тоном.
— Ну что ж. Если ты говоришь, что не убивал старушку-мать, я тебе верю, безо всяких сомнений. Ладно, а как насчет твоей жены?
Он уставился на меня так, будто я брежу.
— Что насчет моей жены?
— Ты ее убил?
— Нет, блин, я не убивал ее, — отрезал он. — Ни ту, ни другую, — добавил он.
Я заглянул в кружку для воды, просто на тот случай, если с тех пор, как я смотрел последний раз, минуты две назад, кто-то незаметно прокрался за нашими спинами и наполнил ее. Позвольте заметить, сирийские тюрьмы — самое гнусное место на земле. Жарко, как в аду, и на день выдают по махонькой кружечке воды.
— Спасибо, — сказал я. — Это все, что я хотел знать. Просто когда годами слышишь эти истории, становится любопытно. Ну, ты знаешь.
— Нет, — сказал он. — Не знаю. В чем вообще дело? Неужели тебя беспокоит мысль о том, что ты заперт в одной камере с маньяком-убийцей?
Я рассмеялся.
— Сроду так не считал. Ты вот думаешь, я шучу, а я ведь как-то сидел с убийцей. Вот это было настоящее чудовище: украл мальчишку-раба из барака какого-то большого поместья, порезал его на кусочки, зажарил на масле и съел. Сказал, был голоден, а денег не было даже на тарелку кильки. В общем, я сидел с ним... в Беневентуме, кажется, было дело, а может в Анконе, в общем, без разницы — и приятнее человека я не встречал. Мы нацарапали доску для шашек на полу, а шашки сделали из хлеба.
Он нахмурился, типа он о чем-то задумался.
— И что же с ним в конце концов сталось?
— О, его казнили, — ответил я. — В принципе, их можно понять. Нельзя, чтобы такие жуткие ублюдки шлялись по сельской местности. Но со мной он держался очень вежливо.
Он снова развернулся и уставился в стену.
— Я бы не возражал, если бы ты заткнулся. Мы скоро умрем, и мне хотелось бы привести в порядок мысли.
— Справедливо, — сказал я. — И надеюсь, ты не против, если я спрошу, просто из любопытства. Ты совершенно уверен насчет жен, кстати?
Он издал странный звук; я не совсем понял, что он значил.
— Совершенно уверен, — ответил он.
— Просто, — продолжал я, — твоя первая жена... боже, как ее звали? Память, как решето. Олимпия? Орфиция?
— Октавия.
— Точно, Октавия. Разве ее не казнили или типа того?
— Да.
— А, так ты все-таки...
— Нет, не все-таки, — он потер глаза большими пальцами. Он всегда так делал, когда обижался. — Ее обвинили в супружеской измене и суд приговорил ее к смерти. Я тут абсолютно не при чем. На самом деле я пришел в ужас, когда узнал. Доволен? Или ты хочешь, чтобы я какую-нибудь клятву тебе принес?
— Нет, нет, я верю тебе, — сказал я. — В конце концов, зачем тебе врать? Особенно сейчас, когда мы того и гляди умрем. Ну то есть — какой смысл?
В общем, так он мне сказал, и, повторяю, зачем бы ему врать? Я не первый встречный и поперечный, и Бог свидетель, он знал за мной столько грехов, что хватило бы на дюжину повешений и четвертований, даже если бы мы не должны были умереть сразу же, как сержант вернется с обеда. Стало быть, он мог не боятся, что я стану его шантажировать или еще что; а уж если б я собрался его шантажировать... ну в общем, вы поняли, я уверен. Так что да, я верю ему. Лжеца не обмануть враньем, говаривала моя старая матушка, и за все время наших с ним странствий я не припоминаю ни одного раза, чтобы он мне соврал. Не то чтобы я проверял, конечно.
В общем, можете мне верить или не верить, как угодно. Между Лондиниумом и Вавилоном хватает магистратов, городских префектов и начальников стражи, которые не поверят мне, если я скажу, что огонь жжется — и правильно сделают, поскольку знают меня только с профессиональной стороны. Даже если и так, повторяю — зачем мне врать? Мне с этого никакой выгоды, разве что я хотел бы сохранить доброе имя моего друга, если б было, что сохранять. Не важно. Насколько мне известно, Луций Домиций Агенобарб Нерон Клавдий Германик Цезарь Август не убивал свою старенькую маму, первую жену и вторую жену. Кроме того, я не думаю, что он совершал все те преступления, которые ему приписывают — вроде устроенного им пожара и всего такого. Не такой это был человек.
А когда проводишь в чьей-нибудь компании многие годы, ночуя в канавах и под телегами, попадаешь с ним в тюрьмы, подземелья и камеры смертников и выходишь на свободу, и Бог знает, что еще, то узнаешь человека довольно хорошо.
Ну так вот, свое мнение о нем я высказал, а верить или нет — дело ваше.
В любом случае, даже если кое-что за ним и водилось — а всей правды вам все равно не узнать, слышите вы только то, что вам хотят рассказать — для начала, мать его была злобной старой сукой, с какой стороны не посмотри на нее, а что касается жен, то не думаю, что они были сильно лучше: все аристократы жестоки, как бойцовые петухи, и на три четверти не в своем уме из-за близкородственных браков и прочего. Так что даже если он что-то и совершил из того, что про него рассказывают, я не могу его винить. В конце концов, я и сам не девственная весталка, чего уж тут скрывать. Все, что я знаю, это как он обращался со мной и моим бедным братом, земля ему пухом. А ради этого я не боюсь подставиться, когда говорю: нет, он не был злодеем, чудовищем и что там еще про него говорят. Он был нормальный мужик.
Если вам интересно, из камеры смертников мы выбрались только так.
Повезло, конечно, спорить не буду — еще бы четверть часа, и нам конец. Но прямо перед тем, как сержант должен был нас забрать — потом он мне рассказывал, что он уже шел с ключами, и если б его внезапно не прохватило и не пришлось заскочить посрать, то мы бы стали кормом для ворон — явился глашатай от наместника с известием, что жена Его Великолепия родила двойню после двенадцатичасовых схваток, а он за это время успел пообещать госпоже Диане (по-вашему Артемида) освободить всех заключенных, приговоренных сегодня к смерти, если с ней все будет хорошо. Вот так все тогда закончилось и это нормально. Понимаете, если посмотреть свежим взглядом, становится удивительно, как часто со мной происходят самые поразительные вещи. Наверное, я нравлюсь богам, ну или типа того.
Ладно, если хотите пример, вот история о том, как я повстречал Луция Домиция — вот это была задница, скажу я вам. Короче, нас, Каллиста и меня, привязали к крестам и установили стоймя, и я такой говорю себе: Гален, вот теперь ты всрался по-настоящему. Толпа орала и кидалась всякой дрянью — почему, кстати, люди это делают? Они же тут вообще не при чем. Сержант стражи ухмылялся нам самой скотской ухмылкой и показывал эту ихнюю деревянную дубинку, которой  ломают распятым ноги, чтобы они не могли привстать и вдохнуть, когда в толпе вдруг возникло какое-то шевеление, как будто все ломанулись освободить дорогу, и появился портшез, который несли здоровенные германцы в окружении дюжины стражников; все они внезапно остановились, а в маленькое оконце в портшезе высунулась какая-то рожа и спросила, что происходит.
— Да просто казнь, Цезарь, — ответил один из стражников. Вообще-то совершенно дурацкий ответ, тот мужик и сам все прекрасно видел. Тут он, однако, подозвал этого стражника и что-то ему прошептал, а тот побежал и прошептал что-то сержанту стражи, а этот пошел и заговорил с тем первым, в паланкине.
— Что они натворили? — спросил мужик из паланкина.
— Очень серьезное преступление, Цезарь, — сказал сержант.
— Правда? Убийство?
— Хуже, Цезарь.
— Силы благие! Хуже убийства? Это очень плохо. И что же конкретно?
— Они прикидывались тобой, Цезарь.
Некоторое время стояла тишина, а потом из портшеза раздался совершенно удивительный звук — это, конечно, смеялся Луций Домиций.
— Правда? — спросил он.
— Так и есть, Цезарь.
— О, думаю, мне надо посмотреть на них.
Германцы опустили портшез на землю, двери открылась и он вышел. И знаете что? Несмотря на то, что я висел, привязанный за руки, и едва мог дышать, я обо всем этом на мгновенье забыл, потому что этот тип — и я не дурак, я прекрасно понял, кто это — ну, не каждый день ты встречаешься с Императором Рима. А кроме того, он оказался полной копией моего брата Каллиста.
Я сказал — точной копией: на самом деле, когда они стояли рядом, различить их было просто. Ну, скажем, у Каллиста волосы были потемнее, не такая толстая морда, да и шея потоньше. Но все равно они были офигенно похожи, и Луций Домиций, увидев это, натурально охренел.
— Ну-ка быстро снимите его, — сказал он. — Чистое преступление казнить такого красавчика.
Понятное дело, все вокруг принялись ржать, как в театре, и по сей день я не уверен, на полном ли серьезе Луций Домиций приказал сержанту отпустить нас или просто пошутил. Сержант, однако, не стал испытывать судьбу — с прямым приказом императора Рима шуток не шутят. Он взлетел на крест, как хорек по водосточной трубе, и спустил Каллиста вниз так осторожно, как будто тот был фарфоровый.
Это было прекрасно, но не для меня.
— Эй! — заорал я. — А как же я?
Должно быть, в этом было что-то смешное, потому что все вокруг опять принялись ржать, а Луций Домиций посмотрел на меня и спросил:
 — А это кто? Вон тот крысолицый чувак, слева. Он, кажется, чем-то очень огорчен.
— Это брат самозванца, Цезарь, — сказал кто-то, а Луций Домиций пожал плечами и выразился в том духе, что некрасиво спасать одного брата, а второго оставлять воронам, и в следующий же момент я стоял обеими ногами на земле (на которой  уже никак не надеялся оказаться, вот уж точно). Как же меня стало тут колоть и щипать везде, где только можно — конечно, после того как я повисел на одних запястьях — но у меня хватило ума не разевать рта и не жаловаться. Удача — чудесная штука, и отпугивать ее не стоит.
--------------------------------------------------------------

                               
Категория: Хорошие книги
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск

Меню сайта

Чат

Статистика

Онлайн всего: 25
Гостей: 25
Пользователей: 0

 
Copyright Redrik © 2016