Пятница, 09.12.2016, 20:20
TERRA INCOGNITA

Сайт Рэдрика

Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная » Криминальное Чтиво » Интересное от российских авторов

Захар Прилепин / Восьмерка
26.03.2013, 04:00
Витёк
   — Москва поехала! Собирай обедать, мать! — говорил отец, заходя в дом.
   Пацан улыбался ему. У отца все время был такой вид, словно он поймал большую рыбу, которая у него в мешке за спиной трепещет хвостом.
   Бабушка выглядывала в окошко. По насыпи мимо деревни пролетал сияющий состав.
   В книжках шум поездов описывался странным «тук-тук-тук-тук, ты-тых-ты-тых» — но звучанье состава, скорей, напоминало тот быстрый и приятный звук, с которым бабушка выплескивала грязную воду из ведра на дорогу. Состав будто бы сносило стремительным водным потоком. Казалось, зажмуришься в солнечный день, глядя составу вслед, — и разглядишь воздушные брызги и мыльные пузыри, летающие над насыпью.
   По Москве, часа в четыре, обедали — когда дневной состав проходил в столицу, — и с Москвой, в девять с мелочью, ужинали — когда состав мчался оттуда. Если днем, на солнце, состав смотрелся будто намыленный, то вечером напоминал гирлянду.
   Утром тоже был рейс, но мальчик в это время спал, бабушка возилась с коровой, а отец уходил на работу в котельную и там, наверное, время от времени похмелялся с Москвой.
   Однажды пацан, перегуляв, на ночь выпил шесть кружек воды, утром, встав на три часа раньше обычного срока, припрыгивая, выскочил на улицу и наконец стал свидетелем того, как проходит первый состав. Он был схож с длинной рыбой, показавшейся на поверхности воды и тут же пропавшей в белесой глубине. Пацан еще толком не раскрыл глаза, когда раздался этот настигающий плеск, — а когда все-таки разлепил ресницы — только птица зигзагами летала над насыпью, словно ее полет спутал огромный ветер.
…залил себе всю калошу, пока смотрел на птицу.
   Пацану было семь лет, отец выучил его буквам.
   Пацан ровно накусал пассатижами проволоку, найденную в сарае, затем, сверяясь по книжке и кряхтя, как бабушка, смастерил десятка полтора разных букв. Сначала чтоб хватило на свое имя, потом — на имя коровы, после смешал оба слова и, поковырявшись, набрал на Москву, которая носилась туда-сюда по путям.
   Ходить к насыпи ему запрещали.
  Зимой, сквозь рыхлые снега, наверх было не забраться. Осенью и весной насыпь была грязна и неприступна. Пацан подступался как-то — вернулся домой измазанный с головы до пят, бабушка оббивала его сначала на улице, потом оттирала в прихожей, потом домывала на кухне.
Зато летом… летом там цвели такие буйные цветы — издалека казалось, будто они катаются на санках: все было белое, красное, шумное, все кудрявилось и кувыркалось через голову. Взгляд скользил, когда пацан глядел на эту красоту.
Засыпая, он все никак не мог понять, как цветы прижились вдоль отлогой, крутой насыпи — им же приходится расти не вверх к солнцу, а куда-то почти в сторону, набок. Солнце греет им стебли и затылки, а не макушки.
…висит цветок, заслонившись рукавом от света, и сверху проносится состав…
Внизу, под насыпью, цветы пахли цветами — а вверху, ближе к рельсам, их становилось все меньше, и редкие ромашки отдавали пылью, мазутом, гарью.
Пацан залез вверх перед обеденным поездом, разложил буквы на рельсе, друг под дружкой.
Сначала они лежали спутано, но, решив, что это непорядок, пацан выложил их как положено в слове «Москва».
Часто оглядывался — не идет ли, взметая птиц и мыльные пузыри, сшибая слепней и пчел, состав.
Внизу, на поле, паслись коровы — их в деревне осталось три.
Одна — их Маруся, неспешная и отзывчивая, как бабушка. Другая — ближнего соседа по прозвищу Бандера, такая же рыжая, как он. Третья — соседа по прозвищу Дудай — черной масти и дурная, тоже понятно в кого.
Дудай, когда гнал корову домой, прикрикивал: «Хоп-хоп! Иди, ай!» Бандера раз в минуту повторял: «Цоп-цобе! Цоп-цобе!» И лишь бабушка пригоняла корову молча, потому что Маруся и так знала, куда идти.
Сейчас коровы щипали траву, обмахиваясь хвостами, или, вытягивая шеи, громко мычали в сторону путей, будто призывая состав.
Пацан сполз вниз, сминая цветы, и долго ждал поезда. Гораздо дольше, чем предполагал. За это время он оборвал лепестки у всех ромашек вокруг. Ромашки стояли лысые и противные, как новобранцы. Мухи садились на них, а пчелы уже нет.
Пацан не двигался и старался не дышать.
Совсем близко из норы вылез суслик и поднялся на задние лапки, маленький и непроницаемый, как японский божок. Он изредка принюхивался к воздуху.
Пацан сморгнул, и суслик пропал.
На минуту задумался, как же проживает суслик вблизи путей: у него же в норе, наверняка, вся мебель дрожит и осыпается, когда мчит московский.
Состав вылетел будто из засады. От него шел жар, а ветер несся и впереди, и позади, и по бокам состава, заставляя кланяться травы и кусты.
Жар этот был вовсе не такой, как от бабушкиных сковородок, — он пах серой, а не подсолнечным маслом. И сам состав был полон скрытым гулом, как будто внутри его находились тысячи бешеных пчел.
Пацан вдруг, на долю секунды, явственно увидел девочку в окне, радостно указывающую в него пальцем. Поезд несся так быстро, что пока она не сжала кулачок, пальчик успел показать на всех коров, котельную, старые склады, кладбище и начинавшийся за ним лес.
Когда родители девочки, наконец, подняли глаза, чтоб разглядеть причину ее удивления, — взгляд их упал как раз на косые кресты и неряшливые надгробья.
Кладбище было обнесено железной оградкой только со стороны села, а дальний его край, уходящий в деревья, был открыт настежь, словно покойным только к живым людям не стоило ходить, а в лес — пожалуйста.
Пацан иногда представлял, как могилу деда навещает медведь, или волк… или компания загулявших зайцев.
Немного подождав, пока не удалились все опаленные всадники, сопровождавшие состав, пацан поспешил к рельсам.
Буквы смотрелись замечательно. Они расплавились и стали не толще пчелиного крыла… ну, хорошо — трех пчелиных крыл.
Пацан бережно собрал еще горячие сколки алфавита.
С другой стороны насыпи была воинская часть.
Солдат там с каждым годом становилось все меньше; отец сказал, что скоро часть вообще прикроют — стратегического значения у нее не было никакого. Раньше за селом была станция и даже одноэтажное здание вокзала, ради него и была построена котельная. Но на вокзале давно уже не останавливались никакие поезда. Он пустовал, пылясь и осыпаясь. Котельная обогревала сама себя и магазин. Защищать тут, кроме трех коров, было некого.
Несколько лет назад солдатики ходили в деревню за молоком, а потом перестали. Расхотелось, наверное.
Но в части еще дымили котлы, маршировали новобранцы, изредка громыхал мат. Все отсвечивало на солнце: спины, кастрюли, окна, плац, кокарда офицера. Два срочника, зашкеревшись, курили в кустах за столовой.
Солдаты сверху смотрелись как игрушечные.
Пацан немного поиграл ими в войну, подводя полчища врага с восточной стороны части, но срочники, сидевшие за столовой, так и не обратили внимания на топот копыт и скрип тысяч повозок, поэтому пацан поспешил домой.
В одной руке у него были буквы, другой он пытался удерживать себя за цветы, отчего, когда сполз с насыпи, рука стала зеленой и вся горела.
Одна ладонь была горячая от букв, вторая от стеблей.
  -------------
  "Скачайте книгу в нужном формате и читайте дальше"
Категория: Интересное от российских авторов
Всего комментариев: 6
1 Nativ   (28.03.2013 22:57)
Спасибо за Прилепина.

2 Nativ   (26.06.2013 23:02)
То ли я уже начиталась Прилепина всласть, то ли Прилепин уже поисписался слегка, то ли просто малые формы меньше впечатляют, чем объемные вещи.

Повести "Восьмерка" и "Допрос" объемнее остальных в этом сборнике.
"Восьмерка" показалась мне повтором одного из сюжетов книги "Грех".
Больше всего мне понравилась повесть "Допрос", здесь много мужской такой психологии, которую я не могла до конца понять. Вот мужчинам поди все понятно. Вот почему Леха пошел на такой поступок, про который рассказано в финале? У меня конечно есть своя версия, но я не уверена, что поняла правильно. В общем, хеменгуэевское правило "айсберга" здесь использовано и работает.

Завершается сборник маленькой повестью "Лес". Сейчас я ее не читала, потому что прочла раньше в книге-сборнике Прилепина "Дорога в декабре". Тогда я отметила красоту этой повестушки.

И вот еще что. Сегодня сначала прочитала рассказ из этого сборника, а потом рассказ Улицкой. Прилепин читается слету, легко и непринужденно. А на коротеньком рассказе Улицкой я часто пробуксовывала и перечитывала предложения, чтобы понять смысл сказанного. Вот настолько тяжелее слог Улицкой.

4 rv76   (22.10.2013 12:09)
Про Леху это уже твоя фантазия тебе дорисовывает что то. Помоему поступок Лехи для финала и добавлен. Ведь после него все собрались , все рады . И тут занавес.

В повести Прилепин по всем проехался. :) Там нет ни положительных ни отрицательных персонажей. Все взаимосвязано.
Если бы отец брал его с собой везде. Учил бы тому что умеет сам, на своем примере. И сын бы не вырос таким фуфлом , ничего не умеющим и безпомощным.

5 Nativ   (22.10.2013 22:56)
Не, Володь, я о Прилепине лучшего мнения. Леха не мог ЭТО (сам поступок не называю, чтобы не было спойлера) сделать просто так, ради финала. У Лехи была для этого причина, сильная мотивация. Как я понимаю, Леха не мог больше существовать, потому что потерял к себе уважение, не мог оставаться таким униженным, не мог пережить это выпавшее на его долю унижение.
Ты со мной согласен? Или нет?

6 rv76   (22.10.2013 23:14)
Не знаю. Если и была мотивация, то сначала надо было выследить, подкараулить и забить опера того.

3 Nativ   (02.07.2013 14:20)
Рассказ «Вонт вайн» из этого сборника.
Вот он какой истинный патриотизм! (Подмигиваю, смеясь).
(Несколько посерьезнев, в раздумье) Или это уже расизм называется?

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск

Меню сайта

Чат

Статистика

Онлайн всего: 49
Гостей: 47
Пользователей: 2
stiff, Redrik

 
Copyright Redrik © 2016