Понедельник, 05.12.2016, 07:30
TERRA INCOGNITA

Сайт Рэдрика

Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная » Криминальное Чтиво » Интеллектуальный детектив

Эдриан Мэтьюс / Дом аптекаря
07.11.2016, 19:11
Нагруженная пакетами старушка переходила Стадхудерскаде так, как будто от этого зависела ее жизнь. Увидев ее, водитель автобуса выругался и ударил по тормозам. Пробиваясь сквозь мутную пелену густо падающего снега, дама шла, низко опустив голову, словно использовала ее в качестве тарана. Удивительно, что она еще видела, куда движется. Некое чувство, более надежное, чем зрение, вело ее к намеченной цели, так что прохожие невольно останавливались, смотрели и покачивали головами.
В тот самый момент, когда женщина добралась до тротуара, сквозь серую хмарь проглянуло январское солнце. Лучи упали на огромный готический фрегат Государственного музея с грузом творений Рембрандта, Брейгеля и Вермера. Солнце просочилось через листовое стекло световой шахты, на которой, в уголке научно-технической библиотеки музея, умер некогда залетевший туда вяхирь, пробежало пальцами по кожаным спинкам переплетов, скатилось по латунным перилам винтовой лестницы и, полыхнув, отскочило от полированного дубового стола, прошлось по стопке послевоенных аукционных каталогов, вращающейся картотечной стойке, регистрационной книге местной транспортной фирмы, увеличительному стеклу и покрытым гусиной кожей предплечьям Рут Браамс как раз в тот момент, когда она приглаживала свои короткие светлые волосы.
Рут сложила руки на свитере крупной вязки и опустила голову. Кожа у нее была бледная от холода. Солнце взялось за свои старые фокусы. Оно не грело, но обещало согреть, а едва дав немного тепла, тут же поспешно его отбирало. Рут даже не пыталась скрыть усталость.
Майлс Палмер, крупный, с перехваченными в хвостик волосами англичанин, откомандированный в музей расположенным в южном пригороде офисом «Сотбис», копался в ящике с почтовой корреспонденцией, помеченным июнем 1943-го, и заносил добытую информацию в ноутбук. Его специализацией на историческом поприще была нацистская экспроприация.
— Не покидай нас, — прошептал он по-английски, — ты еще нужна культурной революции.
— Знаешь, на что похожа эта работа? Я только что поняла.
— На наблюдение за процессом высыхания краски?
— Нет… слишком пассивно. Тебе не приходилось перебирать зернышки перца в боксерских перчатках?
Рут откровенно зевнула.
Ей было тридцать два, и пятью годами раньше она закончила докторскую диссертацию по домашней типологии в работах Яна Стена, голландского художника семнадцатого века. С тех пор она занималась тем, что помогала подруге управляться с парикмахерской, служившей также художественной галереей, сдавала напрокат велосипеды, а летом еще и работала гидом в Музее Ван Гога, проводя экскурсии для англоязычных туристов, за что получала скудное вознаграждение.
Год назад ей позвонили.
Позвонили из амстердамского бюро голландского отделения искусства международного реституционного проекта, работавшего совместно с бюро Главного государственного архива в Гааге. Оказалось, что в моду вдруг вошли историки искусства, особенно те, у кого в мозгу имелся встроенный детектор распознавания подделок, и теперь повсюду стали пересматривать заявленные претензии, создавались компьютеризированные базы данных и внедрялись информационные системы. Все зашевелились, взялись за дело сообща, чему в немалой степени помог ощутимый пинок под зад от Комиссии по возвращению предметов искусства и учету утраченных культурных ценностей Всемирного еврейского конгресса.
В начале Второй мировой войны почти четверть всех произведений искусства в Европе перешла из одних рук в другие. После столь массового исхода они потихоньку, нерешительно и медленно возвращались домой. И вот наступило время устранения последних барьеров, снятия печатей с последних заговоров молчания. Все это называлось «очищением», и историки искусства выполняли роль уборщиков-детективов. За прошедшие десятилетия репатриированными оказались множество ценностей, которые передавались на хранение государству. Некоторое время назад они были выставлены на всеобщее обозрение, и когда претенденты подавали исковые заявления, последние подлежали проверке. В ход шло все — учетные записи, письма, фотографии, каталоги, даже обрывки бумаги с коротким, в одну строчку, описанием картины.
Некоторые музейные гранды, однако, не спешили. Время было на их стороне. Они сочувственно качали головами. «Что делать, друг мой, порядок есть порядок, а бюрократическая процедура длинна и сложна. Если расследование затягивается, если заявители и их наследники не доживают до счастливого финала, что мы можем поделать?» Предметы искусства остаются в собственности государства ввиду отсутствия претендента. Больше им деваться некуда. Иногда на счет фонда жертв Холокоста поступал символический взнос. Музеи и правительства берут на себя огромную ответственность. Они не хотят создавать прецеденты. Не хотят расставаться с сотнями картин без серьезной оценки и тщательного изучения обоснованности каждого без исключения искового заявления.
И опять же слишком часто проведенное расследование заходило в тупик. На войне убивают, а что остается, когда рассеиваются пыль и дым? Беспризорная собственность, бесхозные ценности… Голос, который мог бы прозвучать и потребовать, молчит. Документы, которые могли бы подкрепить право наследования, давно исчезли. И картина остается висеть в какой-нибудь знаменитой художественной галерее, где ею восхищаются все желающие, радуя посетителей игрой красок, оживших под прорвавшимися вдруг сквозь зимние тучи золотистыми, белыми и голубыми лучами солнца. Обветренные губы складываются в улыбку, слезящиеся глаза блестят от удовольствия. Вот портрет работы Николаса Маеса, вот речной пейзаж Саломона ван Рюйсделя, вот «Жертвоприношение Ифигении» Яна Стена. Смотрите. Любуйтесь. Не торопитесь. Кому есть дело до их происхождения? Кто усомнится в их праве находиться здесь? Вот он, перед вами, такой, как есть — холщовый парус на реке времени, безразличный к человеческим переживаниям и историческим потрясениям. Благодаря чьим-то стараниям, чудом или по чистой удаче он выжил, сохранился.
Где-то загудел мотор лифта, прошуршал по полу резиновый коврик, заслон на пути сквозняка под вращающейся дверью.
Рут, моргая, оглянулась. Перед аппаратом для чтения микрофильмов свалился на стол, подложив под голову руки и легко посапывая, Питер Тиммерманс. Майлс приник к лупе, пытаясь рассмотреть смазанный почтовый штемпель. Перед ним, словно задавшись целью отвлечь от работы, проказливым бесенком приплясывал, грозя опалить штемпель «коричневого» рейхсфюрера, крохотный белый солнечный зайчик.
Вверху, на втором ярусе переходов, с которого начиналась отвесная стена книг и разрозненных гроссбухов, восседал на деревянной подставке для книг Бернар Каброль, сухощавый координатор с зеленым шелковым шарфом на шее. Как всегда, он имел вид человека, стоявшего перед неразрешимой дилеммой. Зубы его безжалостно сжимали золотистое кольцо ластика на конце карандаша.
За установленным на возвышении столом в углу пялилась в монитор вечно чем-то недовольная библиотекарша с герпесом на губе. Время от времени она резко вскидывала голову и озиралась по сторонам, словно надеялась застать врасплох потенциального книжного воришку.
Шаги…
Старуха, еще недавно совершившая опасный переход через Стадхудерскаде, неуклюже вступила на территорию читального зала. На ней была шерстяная рэперская шапочка с вышитой монограммой NYC, очки в бакелитовой, как корпус послевоенного телевизора, оправе и черная каракулевая шубейка, которая если и знавала лучшие времена, приняла клятву вечного молчания. На шапочке и плечах еще белели пушинки снега. Под мышкой старушка держала несколько пакетов с торговым знаком универсального магазина «Бигенкорф», и когда она запустила руку в сумочку, из одного из них высунулся мокрый зонтик. Нищенка, подумала Рут, самая настоящая нищенка с Нижнего Ист-Сайда, свернула не туда, куда надо, у Лафайета, заглядевшись на витрины. С этим выводом, однако, не согласовывалось затертое временем и бедностью, но проступавшее в чертах и фигуре достоинство.
Библиотекарша привстала и замерла, прислушиваясь, как и все остальные, к странному влажному пощелкиванию, появившемуся в зале вместе с посетительницей. Сначала казалось, что звук имеет отношение к обуви пожилой дамы, поскольку он совпадал с ее шагами, но когда старушка остановилась напротив Рут и опустила пакеты с благотворительными подачками на стул, пощелкивание продолжалось, доказывая, что живет своей собственной, отдельной жизнью.
Женщина — Бэгз, как уже успела окрестить ее Рут, — всунула в рот ингалятор, закрыла глаза и нажала кнопку. Послышалось шипение. Щелчки прекратились. Дыхание стало легче.
Библиотекарша, ноготь которой, пробежав по телефонному списку экстренных вызовов, остановился на строчке «Служба скорой медицинской помощи», выругалась, вышла из состояния временной нерешительности, сошла с пьедестала и приняла боевую позу.
— Да?
— Если можно, пожалуйста, стакан воды.
— Сюда нельзя входить без дела, — презрительно фыркнула девица. — Вас должны были задержать. Здесь зона ограниченного доступа.
Старуха растерянно оглянулась.
Рут подняла руку:
— Пожалуйста, принесите ей воды.
Библиотекарша раздраженно дернула плечами и покинула свой пост.
Посетительница, похоже, лишь теперь заметила Рут и Майлса. И улыбнулась — улыбнулась, успев в одно мгновение заметить и оценить и грязные волосы, и водянисто-голубые глаза, и манеры уличного сорванца, и темные брови, и девичий цвет лица, и красивые губы, и то, как Рут — опершись на сложенные руки и слегка подняв плечи — подалась вперед с очевидной готовностью предложить помощь и участие.
— Где я? — спросила она. — Зачем я сюда пришла? Вы не помните? Не знаете?
Впрочем, ответ ее уже не интересовал. Бэгз поправила очки на тонком посиневшем от холода носу и вывернула на библиотечный стол содержимое своей сумочки. Ключи. Пластиковые карточки и перехваченные резинкой кассовые чеки. Заколки для волос. Стопка писем. Тюбик губной помады. Несколько мятных конфет. Серебристая коробочка для пилюль. Стеклянный флакончик слухами «Карон». Среди менее привычных предметов оказались крохотный керамический чайничек для кукольного домика, пара игральных костяшек и пакетик с семенами герани. Рут изумленно уставилась на все это. Она даже подумала, что их разыгрывают, что ситуация создана нарочно бездельниками из Института Пелмана с целью наблюдения за их реакцией или, того хуже, их снимают для программы «Скрытая камера». А старушку пригласили из расположенного неподалеку театра Феликса Меритиса.
Недостойные мысли Рут ушли туда, откуда и пришли.
Женщина взяла стопку писем, прошлась взглядом по паре фирменных бланков — «ТПГ-Пост, больница для животных Диеренопвангцентрум» — и отыскала нужное.
— Вот оно, — сказала она, вытаскивая конверт. — Теперь вспомнила. — Она отклонила голову назад, чтобы получить требуемое фокусное расстояние, и прочитала письмо про себя. Очки придали старухе респектабельности, остававшейся прежде незамеченной. — Это вы мне написали. Здесь сказано, что у вас моя картина. Как мило! Разумеется, я увидела ее на выставке. Тогда только и узнала. А раньше думала, что мы потеряли ее навсегда.
Старушка сложила письмо и улыбнулась Рут и Майлсу.
Спектакль уже привлек по меньшей мере одного зрителя. Каброль с интересом наблюдал за происходящим, постукивая карандашом по зубам.
— Позвольте посмотреть? — Рут взяла письмо. — Лидия ван дер Хейден?
— Да.
— Вы подали заявление.
— Разве?
— Год назад. На картину из коллекции «Недерландс Кунстбезит». — Она нашла имя художника и краткое описание работы. — А как вы узнали, что нас можно найти здесь?
— Где, милочка?
— Не важно. Этому письму почти год. — Рут подняла его, держа за уголок двумя пальцами. — В нем подтверждается факт получения вашей заявки. В нем также содержится просьба представить доказательства, подтверждающие обоснованность претензии. Вы на него ответили?
Посетительница поджала губы. Взгляд затуманился, словно мысли ее обратились куда-то внутрь.
— Я прислала фотокопию. Копию фотографии. Мне сделали ее на почте. Старая фотография… кроме нее, у меня ничего нет.
— В таком случае ваше заявление, должно быть, все еще рассматривается.
— Проверка требует времени, — с грустной улыбкой добавил Майлс. — Мы постоянно отстаем, а тут еще Рождество. Не работали целую неделю.
Старушка положила руку ему на плечо и наклонилась так, что ее голова почти коснулась головы Майлса. Он слегка подался назад.
— А вот мне на Рождество и делать-то особенно нечего. То есть после смерти Сандера. Отмечать больше нечего. По крайней мере в моем возрасте. — Она убрала руку и отвернулась с болью в глазах, а потом снова заговорила, уже громче и быстрее: — Мне нравятся огоньки на мостах. Маленькие огоньки в темной ночи. Особенно когда идет снег. Но на службу в Вестеркерк я уже не хожу. Слишком многолюдно, знаете ли. Хожу в Де Крейтберг, на Сингеле. Как раньше. Утренние воскресные службы идут на латыни. Когда-то мы ходили туда с Сандером. Люблю картины и статуи. Особенно одну, святой Марии. У нее такое чистое, такое ясное лицо. И даже выражение меняется в зависимости от освещения. Конечно, я понимаю, что это только рукотворный образ, но, клянусь, она меня слушает. Понимает. Знает, через что мне пришлось пройти.
Майлс закивал, неубедительно изображая симпатию. За спиной Рут услышала шаги. Каброль спускался по винтовой лестнице, и она ощущала его приближение как холодный сквозняк беспокойства.
— В моем возрасте, — с той же сосредоточенностью на некоем внутреннем пунктике продолжала старуха, — не остается уже ничего. Только воспоминания. Да и они тоже уходят. Когда-нибудь и сами узнаете, вы уж поверьте. Так что я стараюсь их удержать. Думаю об Аше, Эльфриде, Сандере. Другой мир. Хотя я помню и хорошие времена. Смотрю телевизор, особенно викторины. Решаю кроссворды. Мне ведь, знаете ли, семьдесят девять. Доктор говорит, что он видел и хуже. У меня имплантат в бедре, катаракта и ревматизм, но я не жалуюсь. Держусь. Обязательно выхожу каждый день. «Держись и не останавливайся» — таков мой девиз. Приходится, что еще делать?
— Да, наверное, — согласилась Рут.
Женщина поднялась и начала рыться в пакетах.
— Я купила оберточную бумагу и бечевку. Картина не очень большая. Донесу и сама, правда?
Майлс и Рут переглянулись.
— Э-э… послушайте, вы, наверное, не поняли, — с неловким смешком начал Майлс. — Ваше заявление еще не рассмотрено. Решение принимает комитет. Если никаких проблем не будет, если все правильно, картину вам доставят. А пока надо набраться терпения и подождать.
Старуха выпрямилась и сердито посмотрела на него:
— А по-моему, молодой человек, это вы не понимаете. Картина моя. Она принадлежала моему отцу и его отцу. Мне, знаете ли, уже не так-то легко передвигаться по городу. Мне все нелегко дается, если на то пошло. Однако я пришла, несмотря на снег и ветер, чтобы забрать то, что мне принадлежит.
Майлс покраснел.
— Извините, но забрать ее нельзя. Я имею в виду, что факт ее принадлежности вам еще не установлен. Есть определенная, установленная законом… э… Рут, как по-голландски процедура ?
— Про-це-ду-ра, — медленно произнесла Рут. — Помнишь, я давала тебе книгу с таким названием? Пишется так же, как и по-английски.
Зонтик упал на пол. Старушка наклонилась, чтобы его поднять, но при этом уронила другие пакеты.
— Существует процедура, — громко, чтобы слышала не только посетительница, но и стоящий за спиной Каброль, сказала Рут. — Все вопросы по заявлениям принимают в нашем главном офисе. Мы занимаемся лишь исследованиями. Мы ничего не решаем. Откровенно говоря, нам вообще запрещено контактировать с претендентами.
— Вот именно, запрещено, — выходя вперед, вставил Каброль.
Со стаканом воды вернулась библиотекарша. За ней следовал охранник. Девица со стуком поставила стакан на стол.
— В эту часть здания даже не пускают без специального пропуска, — заговорил Майлс. — Я дам вам номер телефона офиса, и вы сможете связаться с ними. Они все объяснят.
Старуха наконец выпрямилась.
— Объяснить я и сама могу. Думаете, не понимаю? Вы присматривали за моей вещью, а сейчас я хочу ее забрать. Немедленно. Так что будьте добры принести. — В голосе ее прорезались визгливые нотки, появляющиеся в пожилом возрасте у женщин определенного класса, когда они отстаивают свои права. Проснувшийся Тиммерманс с любопытством наблюдал за происходящим. Рут и самой с трудом удалось сдержать улыбку, вызванную рефлекторным сокращением мышц. Сцена как будто была взята из старого фильма. Амстердам — город молодых. Мафусаилы составляют в нем незначительное меньшинство и воспринимаются общественным сознанием с куда меньшей терпимостью, чем воришки или любители травки.
Старушка снова окунулась в глубины фамильной истории.
Охранник положил руку на бедро. Пальцы его едва заметно шевелились, как у замечтавшегося пианиста, постукивая по кобуре автоматического пистолета.
— Как она прошла? — строго спросил Каброль.
— Меня позвали… пришлось отойти секунд на тридцать. Надо было помочь женщине сложить коляску. Она, должно быть, и проскочила. Я даже не заметил. — Охранник легонько прикусил нижнюю губу и пожал плечами.
Рут протянула карточку с номером телефона главного офиса, но старуха швырнула ее на пол и уже собралась было продолжить изложение своей биографии, когда астма снова напомнила о себе. В горле у нее защелкало, она согнулась, прижав руку к груди, и Рут подала ей ингалятор.
Каброль махнул библиотекарше рукой, кивком указал на стол, и девушка начала рассовывать по пакетам вещи старой дамы.
— Уберите руки! — закричала старуха и резко повернулась, задев ручкой зонтика флакончик с духами. Пузырек упал. Крышка соскочила. Содержимое пролилось, и воздух внезапно наполнился ароматом старых дамасских роз — увядающих викторианских бутонов, бархатистых лепестков, душных комнат и призраков прошлого.
— Великолепно, — буркнула библиотекарша, промокая крохотную лужицу бумажной салфеткой. — Как раз этого нам не хватало. Теперь будем жить с этой вонью до конца недели. — Закончив промокать, она решительно сгребла все, что валялось на столе, в сумочку.
Каброль подал еще один знак, и охранник, зажав в одной руке пакеты, а другой взяв старушку за локоть, двинулся вместе с ней к двери. Дама попыталась сопротивляться, но он был слишком силен для нее.
— Я не позволю так с собой обращаться! — возмущенно прокричала она, поворачивая голову. — Не позволю! Если бы Сандер был жив, он бы такого не потерпел! Он бы вступился! Я требую вызвать ваше начальство. Кто здесь главный?
Конец акта.
Вдалеке хлопнула дверь. Прошуршал резиновый коврик. Протесты и жалобы еще доносились некоторое время, но потом дверь лифта со вздохом закрылась, и кабина унесла их вниз.
--------------------------------------------------------------

                               
Категория: Интеллектуальный детектив
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск

Меню сайта

Чат

Статистика

Онлайн всего: 15
Гостей: 13
Пользователей: 2
mugendo, utah

 
Copyright Redrik © 2016