Четверг, 08.12.2016, 08:58
TERRA INCOGNITA

Сайт Рэдрика

Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная » Криминальное Чтиво » Субъективные предпочтения

Алекс Брандт / Багровый молот
12.04.2016, 17:01
Вчера. Если бы викарий вызвал его вчера, времени хватило бы. Он успел бы все подготовить и уйти незамеченным. Зашить в пояс деньги, в сумерках отпереть потайную калитку в стене, выскользнуть из города прочь. Нырнуть в сгущающуюся темноту, чуть прореженную светом горящих факелов, омыть лицо в потоке холодного ветра. А дальше — идти вперед, без устали, не оглядываясь. Там, впереди, — простор, который разорвет сдавленную тесноту городских улиц. Там мирные, увядающие августовские равнины и пурпурные виноградники, рядами обступившие мягкие склоны холмов. Вперед, вперед! Добраться до Нюрнберга, не опасаясь посланной вслед погони. И уже после написать Хаану письмо, известить о себе. «Ваше высокопревосходительство, я был вынужден оставить город из-за угрозы несправедливого ареста и казни. Знайте, что любые преступления, в которых меня обвинят, — ложь. Я не боюсь ни пыток, ни смерти. Но не желаю, чтобы нелепые обвинения бросили тень на тех, кто мне близок. Искренне преданный Вам, Герман Хейер».
Все было бы так, если бы викарий вызвал его вчера. Но это случилось сегодня. Скучный голос посыльного: «Его преосвященство просят вас срочно явиться к нему». Витая лестница со скрипучими ступенями, стертыми сотнями ног. Дверь в кабинет епископа. Резное черное дерево, кроваво-алый бархат на стенах, стоящий на массивном столе канделябр, похожий на когтистую птичью лапу.
— Господин канцлер поручил вам отправиться в Мюнхен, — негромко произнес викарий, отрывая усталый взгляд от бумаг. — Чем вызвана необходимость столь далекого путешествия?
Несколько секунд — дольше, чем позволяли приличия, — Хейер молчал, обдумывая ответ. С какой стати викарный епископ заинтересовался поездкой? Что хочет выяснить для себя? Духовная и светская администрации Бамберга уже давно находятся в натянутых отношениях. Да что в натянутых — откровенно враждебных. Викарный епископ, господин Фёрнер, терпеть не может канцлера, господина Хаана, и не упускает случая, чтобы нанести противнику удар со спины. Благое намерение представить ошибкой, ошибку — умыслом, умысел — преступлением. Канцлер, в свою очередь, чуть ли не открыто называет Фридриха Фёрнера фанатичным безумцем, готовым весь мир бросить в прожорливое брюхо колдовского костра.
Главное сейчас — не сказать лишнего. Отделаться короткими, сухими фразами, не дать викарию ни единой зацепки.
— Господин Хаан поручил мне договориться о снижении пошлин на соль и строевой лес.
Пауза.
— Странно, что канцлер поручил это дело именно вам. Когда вы намерены выехать?
— Завтра же.
Пауза. Шорох бумаг на столе.
— Вам придется задержаться в Бамберге на какое-то время. На пару дней, а возможно, и дольше.
Даже когда викарий хотел казаться любезным, от его слов веяло холодом. В самом облике Фридриха Фёрнера было что-то холодное, непреклонное, зимнее. Узкое лицо, окаймленное аккуратной черной бородкой. Глаза — как бурый, потемневший янтарь. Подрагивающие корки льда вместо век. Глядя на хозяина кабинета вот так, вблизи, Хейер изумился, какая у него неестественно гладкая, белая кожа. Ни морщин, ни старческих пятен. А ведь ему уже давно перевалило за пятьдесят; иные в его возрасте не могут без посторонней помощи подняться с постели. Поглядишь на такого — и против воли начнешь верить в легенды о вурдалаках, о Кровавой графине и Жиле де Рэ; в то, что чужая кровь способна продлевать молодость и дарить вечную жизнь. Впрочем, что за глупости? Чужая кровь викарию не нужна. Он питается не кровью, а страданием, страхом, людскими душами, что выпархивают в небо из обращенных в дымящийся уголь, обезображенных тел. Такой, как он, может прожить еще тысячу лет.
— Прошу извинить, ваше преосвященство. — Хейер изо всех сил старался, чтобы голос его звучал твердо, не дрожал. — Я не имею права нарушать приказы господина канцлера.
Зачем викарий так пристально смотрит? Какие мысли прячутся в янтарных крапинах его глаз? Алый кабинет вдруг сделался маленьким, тесным, словно лаковая шкатулка, и стены его стали давить Хейеру плечи.
— Вы преданы своему хозяину. Довольно редкая добродетель в наше прогнившее время… — Бледные губы Фёрнера чуть раздвинулись в стороны, обозначая улыбку. — Незачем ходить вокруг да около. Его сиятельство намерен в ближайшие несколько дней принять вас и предложить вам новую должность.
— Но господин канцлер распорядился…
Мягкий жест, пресекающий любые возражения.
— Вы умный человек, господин Хейер, и должны понимать, что приглашение его сиятельства — это огромная честь. И вместе с тем — освобождение от всех иных обязательств, которые вы несете перед высшими должностными лицами Бамберга, будь то я или господин канцлер. Если ваша задержка вызовет недовольство господина Хаана, я сам с ним поговорю. А пока — прошу не покидать город, не уведомив об этом меня.
Все встало на свои места. Отсутствие канцлера, который еще вчера отправился в Швайнфурт. Вызов к викарию. Запрет — а ведь это был именно запрет! — покидать Бамберг без особого разрешения… Месяц назад то же самое случилось с Эрнстом Хайнеманом, письмоводителем при магистрате. Внезапная аудиенция. Просьба не уезжать из города в течение нескольких дней. Последующий арест и казнь по обвинению в ведовстве.
«Обвинение в ведовстве». Последствия этих трех слов были очевидны и зримы, они расползались в стороны, словно бледные могильные черви. И пахло от них могилой. Дознание без адвоката, без оглашения имен показавших на тебя пальцем свидетелей. Калечащая пытка, перед которой не устояли бы даже первые христиане. И, наконец, — сожжение заживо на Пепельном пустыре у въездных ворот. Все эти действия, акты уродливой драмы, чуть ли не каждую неделю разыгрывавшейся теперь на улицах и площадях Бамберга, были соединены между собою так же крепко, как звенья чугунной цепи, которую с наступлением ночи сторожа натягивали поперек течения Регница.
К кому обратиться за помощью? Хаан вернется в город только через несколько дней — возможно, дела заставят его задержаться. Альфред Юниус? Пожалуй, только посмеется над его подозрениями. Ханс Энгер? Тот посоветует пойти в кабак и хорошенько надраться. Время для того, чтобы нанести удар, выбрано крайне удачно. Не стоит рассчитывать на чью-то поддержку. Если его, Германа Хейера, продержат в тюрьме хотя бы несколько дней, то неминуемо вырвут признание.
Он знал, как это происходит, он читал протоколы. Сухие строчки подчас звучат куда громче и пронзительнее, чем человеческий крик.
Урсула Ваглейн. Арестована восемнадцатого мая, допрошена, вину отрицает. Подвергнута пытке. Тиски для пальцев. Порка кнутом. Двадцатого мая признала участие в шабаше. Сожжена.
Арнольд Линс. Арестован двадцать шестого июня. Допрошен, вину отрицает. Подвергнут пытке. Тиски. Дыба. Прижигание серой. Тридцатого июня признал, что заключил договор с сатаной. Сожжен.
Жар пыточного подвала. Скучающий, утомленный взгляд дознавателя. Железо, веревки, угли. Треск ломающихся костей…
Почему они решили арестовать именно его? Причина только одна: обвинив его в колдовстве, люди викарного епископа смогут бросить на канцлера тень, хоть немного, но все же ослабить могущественного противника. Две армии выстроились по краям огромного шахматного поля. Черные нападают, белые защищаются, медленно отступая назад. Вот только фигурам, снятым с доски, уже не придется поучаствовать в розыгрыше новой партии — их сразу швыряют в печь, отправляют в небытие.
Бежать нужно сегодня же, тайком, одному. Он все подготовил. Открыл дверь, ведущую на чердак. Собрал дорожную сумку. Перекинул лестницу на крышу соседнего дома. На южном участке стены есть потайная калитка. Он знал про нее давно, несколько месяцев назад сумел изготовить с ключа копию. Калитка станет его спасением. Пока его преследователи будут думать, что он еще находится у себя дома, он уже выберется на тракт.
В дверь постучали. Уверенно, крепко.
— Господин Хейер! Господин Хейер, откройте. Его преосвященство ждет вас, дело очень срочное. Господин советник!
— Кто это?
— Блюмсфельд, капрал.
Блюмсфельд? Ах да, тот самый, из городской стражи…
— Почему так поздно?
— Простите, господин советник, но господин Фёрнер распорядился, чтобы вы немедленно прибыли в ратушу.
Нет смысла и дальше разыгрывать непонимание.
— Подождите, капрал. Я оденусь. Вы сможете проводить меня?
Показалось? Или за дверью действительно послышался смешок?
— За этим меня и отправили.
Хейер выглянул из окна, выходившего в проулок. Там, стараясь не шуметь, толпились полтора десятка солдат с горящими факелами. Неужели они и вправду принимают его за идиота?
Ждать больше нельзя.
Мешок на спину. Подоконник. Лестница. Ступать осторожно, чтобы шум не выдал его. Едва сойдя на крышу соседского дома, он услышал сзади глухой треск: стражники начали высаживать дверь. Времени совсем нет. Перепрыгнуть на крышу дровяного сарая. Кажется, это двор Йорга Циммера. Высокий тополь, растущий напротив, напоминает перевернутую виноградную гроздь. С крыши — спрыгнуть на мостовую. Удивительно, но он не только не подвернул ногу, но и приземлился совершенно бесшумно, как кошка.
Ночная тень заливала улицу с двух сторон, острый осколок луны прыгал между темными крышами. План был простым: пока стражники будут выламывать замки и обшаривать комнаты, он успеет добраться до заветной калитки. Ключ — вот он, висит на тонком шнурке, холодит грудь. Эти недоумки, конечно же, ничего не успеют. Хватит десяти минут. Главное — соблюдать осторожность.
Город спит. Силуэты домов словно вырезаны из черной бумаги. Дрожащее августовское небо кажется мягким и чистым, и только откуда-то с юга наплывает на него огромное облако — темное и изогнутое, словно чудовищных размеров лошадиное копыто.
Сзади послышались ругательства. Должно быть, солдаты уже обнаружили раскрытое окно и лестницу, перекинутую на соседскую крышу.
— Куда подевался этот урод?! — хрипло выкрикнул кто-то. — Я ведь говорил тебе, Свен: нечего с ним миндальничать, сразу надо высаживать дверь.
Другой голос, молодой, уверенный, наглый, ответил:
— Усохни, Башмак. Собачки быстро его найдут.
Хейер похолодел. Он прекрасно знал, что это за «собачки». Крупные, злобные псы с мощными челюстями, которых князь-епископ выписал полгода назад из псарни в Ротвайле. Насмешка судьбы — ведь именно он, Герман Хейер, старший советник казначейства, проверял документы по этой сделке. Владелец псарни подробно описал все достоинства псов: послушны, свирепы, не знают страха, прекрасно подходят для охраны и розыска. Всего их было куплено полторы дюжины. Скольких солдаты привели сегодня с собой?
Сердце превратилось в трясущийся от страха влажный комок, его удары отдавались в ушах, сдавливали горло, толчками плескались в затылке. Весь план полетел к чертям: даже если стражники не настигнут его на улицах города, то будут знать про калитку, будут знать, в каком направлении он бежал, с рассветом отправят погоню…
Думай, думай!
Главное — сбить с толку собак, а для этого нужно пробраться к реке. Течение Регница делит город на две неравные части: бюргерскую и епископскую. Бюргерская лежит в низине, епископская — глядит на нее с высоты семи покатых холмов. Глядит высокомерно, спокойно. Град на семи холмах, франконский Рим. Что стало с тобою, град на семи холмах? Ты обезумел, ты летишь в пустоту. Твои печи топят человеческим мясом, с амвонов твоих церквей проповедуют ненависть, и черный дракон — под благословение первосвященников и преданные крики толпы — пронзает ядовитым копьем грудь святого Георгия…
Река — вот его единственная надежда. Он должен добраться до нее прежде, чем тяжелые челюсти псов сомкнутся на его шее. Он найдет пустую рыбацкую лодку и переплывет на другой берег. Солдаты не смогут разглядеть его в темноте, речное течение унесет прочь его запах. Он обманет их, обманет этих человеко-псов, годных только на охрану и розыск, обманет хотя бы на время, выиграет полчаса или час.
Пересечь площадь Зеленого рынка, нырнуть в один из отходящих от нее узких змеистых проулков, добежать до реки. Не останавливаться, не оглядываться, не думать о том, что будет. Секундное промедление — смерть. Ошибка — капкан. Паучья сеть изогнутых бамбергских улиц затянет его, втолкнет в гибельный затхлый тупик, отрыгнет жирным, прогорклым дымом.
Издали доносилось злобное рычание псов, крики преследователей. Они гнали его, не таясь. С некоторых пор в Бамберге перестали удивляться охоте за живыми людьми. Аресты происходили по нескольку раз в месяц, и арестованного можно было уверенно называть покойником: из тех, кого уводили под руки в старую тюрьму на Соборном холме, лишь единицам удавалось вернуться домой.
--------------------------------------------------------------

                               
Категория: Субъективные предпочтения
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск

Меню сайта

Чат

Статистика

Онлайн всего: 24
Гостей: 23
Пользователей: 1
Marfa

 
Copyright Redrik © 2016