Четверг, 08.12.2016, 01:13
TERRA INCOGNITA

Сайт Рэдрика

Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная » Криминальное Чтиво » Субъективные предпочтения

Бен Кейн / Ганнибал. Враг Рима
28.02.2016, 12:46
Карфаген, весна
— Ганнон! — эхом отдался от штукатуренных крашеных стен голос отца. — Пора идти.
Осторожно перешагнув через желоб, выводивший нечистоты на улицу, к сливу, Ганнон оглянулся. Обязанность перед отцом и страстные призывы его приятеля Суниатона разрывали его на части. Политические собрания, на которые отец с недавних пор стал брать его с собой, утомляли почти что до слез. Все они проходили абсолютно одинаково. Толпа самодовольных бородатых старейшин, явно наслаждаясь звуками собственной речи, раз за разом ругалась на то, что Ганнибал Барка, находящийся в Иберии, превысил данные ему полномочия. Малх, отец Ганнона, и его ближайшие соратники обычно выступали последними. Они поддерживали Ганнибала, но молчали, пока у седобородых старцев не иссякал запал. А Малх выступал последним из сторонников Ганнибала. Его слова были почти всегда одинаковы. Ганнибал, меньше трех лет возглавляющий войска в Иберии, выполнил огромную работу, укрепив власть Карфагена над местными дикими племенами, создав дисциплинированную и боеспособную армию и, что самое важное, установив контроль над серебряными рудниками. Деньги в казну текли рекой. Кому еще удавалось достичь столь благородных целей, одновременно обогатив Карфаген? Защитив племена, на которые напали жители Сагунта, города, заключившего союз с Римом, он укрепил власть Карфагена на землях Иберии. В таких делах молодому Барке следовало предоставить всю полноту власти.
Ганнон понимал, что единственным мотивом остальных политиков был страх. Страх перед армией, собранной Ганнибалом, и зависть, лишь отчасти утоляемая привозимым из Иберии на кораблях серебром. Обычно умело подобранных Малхом слов хватало, чтобы вновь склонить мнение Совета на сторону Ганнибала, но на это требовались многие часы уговоров. От бесконечных политических игр Ганнону хотелось завопить в голос, сказать старым идиотам, что он на самом деле о них думает. Конечно, он никогда не опозорит отца, сделав это, но и провести еще один день среди них он тоже был не в состоянии. Да и идея отправиться порыбачить выглядела так привлекательно…
Кто-нибудь из посланцев Ганнибала регулярно доставлял его отцу отчет о состоянии дел в Иберии. Последний побывал у них меньше недели назад. Эти ночные встречи, по идее, должны были быть тайными, но Ганнон уже запомнил в лицо приходящего к ним воина с желтоватой кожей, скрывавшего себя плащом. Сафону и Бостару, его старшим братьям, было дозволено присутствовать на этих встречах. Взяв с Ганнона клятву хранить молчание, Бостар обычно все ему рассказывал. А при возможности Ганнон был не прочь и подслушать. Итак, если коротко, то Ганнибал поручил Малху и другим своим союзникам обеспечить дальнейшую поддержку со стороны старейшин. В Сагунте скоро — и неизбежно — начнется представление, но открытым конфликтом с Римом, старым врагом Карфагена, пока еще не пахло.
Снова прозвучал звучный и недовольный голос отца, отразившийся от стен коридора, ведшего во внутренний двор. Голос с оттенком раздражения:
— Ганнон! Мы так опоздаем.
Ганнон замер. Он боялся не того, что отец его отругает, а, скорее, разочарования, которое будет при этом у него в глазах. Отпрыск одного из старейших родов Карфагена, Малх являл пример верности традициям и ожидал того же от своих трех сыновей. В свои семнадцать Ганнон был младшим. А еще тем, кто чаще всего не соответствовал идеалам отца. По какой-то причине Малх ждал от него даже большего, чем от Сафона и Бостара. По крайней мере, так казалось самому Ганнону. Сельское хозяйство, основной источник дохода их семьи, мало интересовало его. Воинское же искусство, любимое дело отца, приводило Ганнона в восторг, но именно оно было под строжайшим запретом в силу его молодости. Братья могли отправиться в Иберию в любой момент. Без сомнения, там они покроют себя славой, приняв участие во взятии Сагунта. Горечь и разочарование наполнили Ганнона. Ему оставалось лишь продолжать упражняться в верховой езде и владении оружием. «Распорядок, устроенный для меня отцом, столь скучен», — подумал он, позабыв слова, часто повторяемые Малхом: «Будь терпелив. Все приходит к тем, кто ждет».
— Пошли! — сказал Суниатон, хлопая Ганнона по руке, дернул головой в сторону бухты, и золотые серьги в его ушах зазвенели. — Рыбаки наткнулись на огромные косяки тунца, на рассвете. Мелькарт в помощь, рыба еще не ушла далеко. Наловим не одну дюжину! Подумай только, сколько денег за них выручим! — Он перешел на шепот. — А еще я взял амфору вина из отцовского погреба. Выпьем, когда будем в лодке.
Окончательно потеряв способность сопротивляться, Ганнон выкинул из головы голос Малха, с каждой секундой становившийся все громче. Тунец был одной из самых ценных рыб в Средиземном море. Нельзя упускать возможность, если уж косяк подошел близко к берегу. Выйдя на прорезанную глубокой колеей улицу, Ганнон глянул на высеченный символ на плоском камне у входа в их дом с плоской крышей. Перевернутый треугольник с чертой сверху и круг, символ богини, покровительствующей их народу. Мало было домов, на которых не стоял бы такой символ. Ганнон попросил у Танит прощения за неповиновение отцу, но возбуждение, охватившее его при мысли о предстоящей рыбалке, было так велико, что он забыл попросить богиню-мать о защите.
— Ганнон!
Судя по голосу, отец был уже совсем близко.
Не выказывая суеты, двое юношей быстро смешались с толпой. Их семьи жили поблизости от холма Бирсы. На его вершине располагался храм Эшмуна, бога плодородия, здоровья и благосостояния. К нему вела величественная лестница из шестидесяти ступеней. Суниатон жил с семьей в огромной постройке рядом с храмом, в котором служил жрецом его отец. Названный в честь бога Эшмуниатоном, что, впрочем, часто сокращали до Суниатона и даже Суни, он был самым близким другом Ганнона. Редкий день они проводили врозь с тех пор, как научились ходить.
Остальные дома вокруг тоже были весьма солидны. Бирса была одним из самых богатых районов города, что можно было понять по ее широким улицам, пересекавшимся под прямыми углами. Большинство извилистых улиц города были не больше десяти шагов в ширину, но здесь они были прямыми и вдвое шире. Тут жили богатые купцы, старейшины и военачальники. Поэтому Ганнон бежал вперед, опустив взгляд к утоптанной земле и сливным отверстиям по сторонам, располагавшимся через равные промежутки. Слишком много людей могли узнать его, и последнее, что ему хотелось, — это чтобы его остановил и принялся расспрашивать кто-нибудь из оппонентов Малха в Совете старейшин. Если его поймают и за ухо приведут обратно домой, это будет не только обидно, но и повредит репутации семьи.
Но пока что никто не обращал на них внимания. С непокрытыми головами, одетые в облегающие рубахи длиной по колено, из красной шерстяной ткани с белой полосой посередине и высоким горлом, они ничем не отличались от остальной молодежи из богатых семей. Такая одежда была куда практичнее, чем прямые длинные туники из шерстяной ткани и конические войлочные шапки, которые носили большинство взрослых, и удобнее, чем вышитые куртки и складчатые юбки тех, кто вел свой род с Кипра. На простых кожаных ремешках, перекинутых через плечо, висели в ножнах кинжалы. У Суниатона еще был заплечный мешок.
Хотя многие говорили, что они похожи, как братья, Ганнон не мог понять таких слов. Сам он был рослым и поджарым, Суниатон же — невысоким и коренастым. Конечно же, у обоих была темная кожа и курчавые черные волосы, но на этом сходство заканчивалось. У Ганнона было узкое лицо с прямым носом и высокими скулами, у Суниатона же оно было округлое, с вздернутым носом и выдающейся вперед челюстью. Конечно, подумал Ганнон, глаза-то у обоих зеленые. Необычная черта среди темноглазых карфагенян — видимо, поэтому их и считали родственниками.
Бежавший в шаге впереди Ганнона Суниатон едва не столкнулся с плотником, несшим несколько длинных кипарисовых досок. Вместо извинений он лишь задрал нос и двинулся дальше, к крепостной стене, до которой оставалась сотня шагов. Сдержав желание завершить дело, подтолкнув разозленного мастерового, чтобы тот упал, Ганнон тоже пробежал мимо, уворачиваясь и ухмыляясь во весь рот. Это было еще одно сходство, его и Суниатона, — дерзкое поведение, совершенно не похожее на обычную серьезную манеру держать себя, свойственную большинству их соплеменников. Часто это приводило к неприятностям, а еще это постоянно раздражало их отцов.
Спустя мгновение они оказались под огромным крепостным валом — тридцать шагов в ширину и столько же в высоту. Как и внешняя, стена на валу была сложена из огромных четырехугольных глыб песчаника. Множество слоев побелки отражали солнечный свет от стен, отчего те казались еще больше. Наверху был сделана широкая дорога, через равные промежутки располагались башни, и все сооружение внушало благоговейный ужас. Хотя внутренняя крепость на самом деле являлась лишь малой частью всей системы обороны города, Ганнон всегда любил глядеть на внешнюю стену, идущую вдоль моря, каждый раз, как ему доводилось выходить из ворот внутренней крепости. Шедшая с севера, от сухопутной границы города, она загибалась к юго-востоку, примыкая к двум гаваням, окаймляя их и уходя на запад. На крутых склонах севернее и восточнее и на юге, где море закрывало подход, сочли достаточным одной стены, но в западной части полуострова, примыкающей к материку, соорудили три рубежа обороны: широкий ров, высокий вал и огромную стену. Стены, общая длина которых превышала сто восемьдесят стадиев, были огромны, и в некоторых местах внутри них были оборудованы двухъярусные казармы. Там могли разместиться тысячи пехотинцев, кавалеристов с лошадьми и сотни боевых слонов.
Город, в котором жило больше четверти миллиона человек, тоже притягивал взгляд. Прямо перед ними располагалась Агора, большая площадь, по краям которой разместились здания государственных служб и бесчисленные лавки. Здесь жители города встречались, чтобы вести дела, показать себя, прогуляться вечером или проголосовать на народном собрании. Дальше располагался порт, уникальный в своем роде. Огромный внешний порт — торговый, прямоугольной формы, и внутренний — округлый, где стояли военные корабли. В торговом порту имелись сотни причалов, а военный был способен вместить больше двух сотен трирем и квинквирем в специально построенных для них укрытиях. К западу от порта располагался старый храм Баал Хаммона, уже не такой почитаемый, как прежде, но все еще сохранивший авторитет среди остальных. На востоке находилась Хома, огромный рукотворный полуостров, где причаливали рыболовецкие лодки и небольшие суда. Туда-то они и направлялись.
Ганнон безмерно гордился родным городом. Он понятия не имел, как выглядит Рим, главный и старейший враг Карфагена, но сомневался, что Рим смог бы соперничать с его родным городом в величии. Да и желания сравнивать Карфаген со столицей Республики у него не было. Он хотел увидеть Рим лишь единожды — тогда, когда тот падет, завоеванный армией Карфагена, прежде чем его сожгут дотла. Гамилькар Барка, отец Ганнибала, взрастил в своих сыновьях ненависть ко всему римскому, и Малх поступил точно так же. Как и Гамилькар, отец больше десяти лет воевал в Сицилии, в первой войне против Республики. Бесплодной и оскорбительной в итоге.
Ничего странного не было в том, что Ганнон и его братья в деталях знали подробности всех битв на суше и на море, длившихся на памяти целого поколения. Эта война стоила Карфагену жизней людей, территорий и огромных денег, но истинные раны залегли куда глубже. Гордость Карфагена втоптали в грязь, победив его на полях сражений, а всего спустя три года по завершении войны карфагенян оскорбили еще раз. Римляне вынудили Карфаген оставить Сардинию и увеличили контрибуцию. Это, как постоянно говорил Малх, еще раз доказало, что все римляне — лживые псы, лишенные чести. Ганнон был согласен с ним и ждал, когда же снова начнется война. Недовольство Римом среди карфагенян было столь велико, что начало военных действий было лишь вопросом времени. И скорее всего, они начнутся в Иберии. Очень скоро.
— Ты ел? — спросил Суниатон, повернувшись к Ганнону.
— Немного хлеба с медом, когда встал, — пожав плечами, ответил Ганнон.
— Я тоже. Уже несколько часов прошло. — Суниатон ухмыльнулся и похлопал себя по животу. — Надо бы что-нибудь еще с собой захватить.
— Хорошая мысль, — ответил Ганнон.
У них в лодке были глиняные бутыли с водой, вместе с рыболовной снастью, но еды там не было. А до заката, когда они вернутся, еще очень долго.
Сбегающие с Бирсы улицы не были прямыми и четкими, как наверху; они, скорее, напоминали многочисленные рукава в дельте реки, извилистые и узкие. Тут было очень много лавок с выпечкой, мясом, свежевыловленной рыбой, овощами и фруктами. Поодаль располагались лавки с серебряными и медными изделиями, благовониями, мастерские стеклодувов. У дверей сидели женщины, работая за ткацкими станками и болтая о недавних покупках. Рабы носили богатых граждан в носилках и подметали улицы перед входами. На каждом шагу были видны лавки красильщиков. Карфаген славился во всем мире искусством ловли пурпурных улиток и изготовления пурпура — краски, высоко ценившейся по всему Средиземноморью. Туда-сюда бегали дети, играя в салочки, гоняясь друг за другом по расположившимся через равные промежутки лестницам, прерывавшим идущую вниз, к морю, улицу. Навстречу попались трое оживленно беседующих, хорошо одетых взрослых мужчин. Узнав в них членов Совета старейшин — они, очевидно, спешили на то самое собрание, на котором должен был присутствовать и Ганнон, — юноша внезапно принялся с интересом разглядывать поделки из терракоты, выставленные в гончарной лавке.
На низеньких столиках стояли десятки фигурок, больших и маленьких. Ганнон переводил взгляд с одного изображения божества на другое. Царственный Баал Хаммон, сидящий на троне, увенчанный короной, защитник Карфагена. Рядом — Танит, вылепленная так, как это делали в Египте, — женщина с головой львицы, наряженная в великолепное платье. Улыбающаяся Астарта с тамбурином в руке. Ее супруг, Мелькарт, также именуемый Царем Города, бог моря. Здесь было несколько статуэток, ярко раскрашенных, изображавших Мелькарта верхом на страшном морском чудовище появлявшимся из бушующих волн с трезубцем в руке. Баал Сафон, бог бури и войны, сидящий на прекрасном скакуне, на его голове — шлем с длинным развевающимся навершием. Целый набор ужасных оскаленных масок, ярко раскрашенных, — демоны и духи подземного мира. Их обычно помещали в усыпальницах, для защиты от зла.
Ганнон вздрогнул, вспомнив, как три года назад похоронили мать. С тех пор как она умерла от лихорадки, отец, и раньше бывший не самым сердечным из людей, превратился в мрачное неприветливое существо, живущее лишь мечтой о мести Риму. Несмотря на молодость, Ганнон прекрасно понимал, что Малх тщательно сдерживает себя, общаясь с внешним миром. На самом деле горе в его душе так и не утихло, точно так же как у Ганнона и братьев. Аришат, мать Ганнона, была лучом света во тьме Малха, смехом посреди его торжественности, мягкостью в противовес его силе. Она была сердцевиной семьи — и ее забрали у них так быстро, за два ужасных дня и две ночи… Понукаемые безутешным Малхом, лучшие лекари Карфагена бились за ее жизнь, но безуспешно. Последние несколько часов отпечатались в памяти Ганнона, подобно каменному барельефу. Чаши крови, бесконечные кровопускания в надежде унять жар. Исхудавшее, горящее лицо матери. Промокшие насквозь простыни. Братья пытались сдерживать слезы, но не смогли. И конец — ее неподвижное тело, еще более крохотное, чем при жизни. Малх, стоящий у ложа на коленях, его могучий торс, сотрясающийся от рыданий. Единственный раз Ганнон видел, чтобы отец плакал. Они никогда не говорили об этом, как и не упоминали о матери. Юноша сглотнул. Оглянувшись, убедился, что старейшины прошли мимо, и пошел дальше. Не стоит слишком долго о таком думать, очень уж это больно.
Суниатон, не заметивший переживаний друга, приостановился, чтобы купить хлеба, миндаля и инжира. Пытаясь развеять невеселые мысли, Ганнон поглядел на кузницу на другой стороне улицы. Из грубо сложенной печи подымались клубы дыма, пахло древесным углем, горящим деревом и маслом. До его ушей донесся резкий звон металла. В проеме он увидел кузнеца в кожаном переднике, держащего щипцами кусок светящегося металла над наковальней. Раздалось громкое шипение, когда он опустил откованное лезвие меча в кадку с холодной водой. Ноги Ганнона сами собой двинулись дальше.
Суниатон загородил ему дорогу.
— Нам лучше заняться делами. Например, денег заработать, — сказал он, выставляя вперед мешок с миндалем. — Бери, понесешь.
— Нет, все равно ты всё съешь, — с ухмылкой ответил Ганнон, отталкивая друга.
Это был обычный их обмен шутками — насчет того, что Ганнон был всегда готов извозиться в саже и грязи, а Суниатон только и думал, что бы еще поесть вкусненького. Рассмеявшись, они не заметили идущую навстречу группу воинов, дюжину ливийцев-копейщиков. Ганнон с грохотом стукнулся о большой круглый щит воина, шедшего в первом ряду. Он не был похож на уличного сорванца, так что воин сдержался и не выругался.
--------------------------------------------------------------

                               
Категория: Субъективные предпочтения
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск

Меню сайта

Чат

Статистика

Онлайн всего: 29
Гостей: 29
Пользователей: 0

 
Copyright Redrik © 2016