Воскресенье, 04.12.2016, 21:18
TERRA INCOGNITA

Сайт Рэдрика

Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная » Криминальное Чтиво » Субъективные предпочтения

Деннис Лихэйн / Настанет день
26.02.2016, 12:51
Из-за ограничений на поездки, введенных Министерством обороны и коснувшихся бейсболистов Главной лиги, в 1918 году Мировая серия проводилась в сентябре и состояла из двух домашних туров. Первые три матча принимали у себя «Чикаго Кабс», остальные же четыре должны были играться в Бостоне. Седьмого сентября, после того как «Кабс» продули матч номер три, обе команды погрузились в поезд Центральной мичиганской железной дороги, дабы совершить двадцатисемичасовое путешествие, а Бейб Рут наклюкался и пустился во все тяжкие.
Огромных трудов стоило притащить его на вокзал. После матча он направился в одно заведение, где к услугам каждого мужика — карточная игра, неиссякаемые реки спиртного и услужливые красотки. Если бы Стаффи Макиннис не знал, где его искать, Бейб упустил бы шанс вовремя отбыть на родину.
И вот он стоял на задней площадке последнего вагона и блевал на рельсы, пока состав — вечером, в начале девятого, — с пыхтением отваливал от Центрального вокзала и потом тащился по извилистому пути мимо окрестных скотобоен. В воздухе висел густой дым, воняло забитыми животными, и Рут не мог высмотреть на черном небе ни единой звездочки. Он отхлебнул из фляжки, прополоскал рот ржаным виски и сплюнул через поручень, глядя, как уплывают вдаль огни Чикаго, в то время как сам он уплывает от них. Так часто с ним бывало, когда он откуда-нибудь уезжал, порядочно нагрузившись: он чувствовал себя толстым, неповоротливым, всеми покинутым.
Он выпил еще немного виски. В свои двадцать три он начал-таки становиться одним из самых опасных хиттеров в лиге. Несмотря на то что в июне он три недели пребывал не в лучшей форме, питчеры стали относиться к нему с уважением . Да и хиттеры противника — потому что своими ударами Рут в этом сезоне принес «Сокс» тринадцать побед.
Правда, мячи слева он отбивал плоховато. Уязвимое место. Этой слабостью Рута стали пользоваться менеджеры соперников.
Чтоб им сдохнуть.
Так он сказал, обращаясь к ветру, и снова приложился к фляжке, которую ему подарил Гарри Фрейзи, хозяин команды. В июле Рут от него ушел. Тренер Барроу ценил его больше как питчера, чем как бэттера, вот Бейб и сбежал в пенсильванскую «Честер Шипъярдс». В роли питчера ему выступать осточертело. Даже когда питчер проводит серию отличных бросков, ему в лучшем случае хлопают. А когда бэттер сыграет блестяще, на стадионе начинается сущее землетрясение. Штука в том, что в «Честер Шипъярдс» его тоже предпочли видеть питчером. А когда Фрейзи пригрозил им судом, честерцы отправили его обратно.
Фрейзи тогда лично встретил Рута и посадил на заднее сиденье своего электромобиля фирмы «Раух энд Лэнг». Машина была темно-бордовая, с черной отделкой, и, что особенно поражало Рута, ее стальные детали в любую погоду и время суток напоминали зеркало. Он спросил у Фрейзи, сколько она стоит, такая красотуля, а Фрейзи только поглаживал серую обивку, пока шофер выезжал на Атлантик-авеню.
— Дороже, чем вы, мистер Рут, — наконец заметил он и передал Руту фляжку.
По оловянной поверхности тянулась гравировка:

Дж. Г. Рут
Честер, Пенсильвания
1–7 июля 1918


Теперь он нащупал пальцами надпись и сделал еще один длинный глоток. Зловоние коровьей крови смешивалось с металлическим запахом фабричных городков и нагретых рельсов. «Я — Бейб Рут! — хотелось ему заорать, перегнувшись через перила. — И когда я не пьян, со мной следует считаться. Настанет день…»
Рут поднял фляжку и провозгласил тост в честь своего Гарри Фрейзи и всех Гарри Фрейзи в мире, сопроводив его очередью непристойных эпитетов и широченной улыбкой. Потом отхлебнул еще и почувствовал, как свинцом наливаются веки.
— Спать ложусь, старая шлюха, — шепотом обратился Рут к ночи.
Он добрел до купе, которое занимал вместе с Джонсом, Скоттом и Макиннисом, забрался внутрь, а когда проснулся в шесть утра, выяснилось, что он спал не раздеваясь и что они уже, представьте себе, в Огайо. Он позавтракал в вагоне-ресторане, опустошил два кофейника, глядя на дым, поднимающийся из труб сталелитейных заводов, что гнездились в складках черных холмов. Голова у него раскалывалась. Он добавил в чашку пару капель из своей фляги, и голову отпустило. Он поиграл в канасту с Эвереттом Скоттом, а затем поезд надолго застрял в Саммерфорде, еще одном фабричном городке, и они вышли размяться в поле за вокзалом. Вот тогда он впервые услышал о забастовке.
Ребята из «Сокс», капитан Гарри Хупер и Дейв Шин, обсуждали что-то с Лесли Манном и Биллом Киллефером из «Кабс». Стаффи Макиннис сказал, что всю поездку эти четверо шушукались, как заговорщики.
— О чем? — спросил Рут без особого интереса.
— Да не знаю, — ответил Стаффи. — Может, обмозговывали договорняки? Придумывали, как слить игру?
Хупер подошел к ним:
— Мы собираемся бастовать, парни.
— Да ты пьян, — бросил ему Макиннис.
Хупер покачал головой:
— Они нас дурят, парни.
— Кто?
— Комиссия, кто ж еще. Хейдлер, Херманн, Джонсон . Вот кто.
Стаффи Макиннис насыпал табака на полоску бумаги и, лизнув, свернул цигарку.
— Это как?
Стаффи затянулся, а Рут отхлебнул из фляжки и поглядел на опушку дальнего леса под голубым небом.
— Они перераспределили доход от входной платы. Еще зимой, но нам они до сих пор ни слова не говорили.
— Погоди, — перебил его Макиннис. — Мы получаем шестьдесят процентов от выручки за первые четыре игры.
Гарри Хупер покачал головой. Внимание Рута рассеялось. Он заметил телеграфные провода, натянутые над краем поля, и задумался, можно ли услышать их гудение, если подойти поближе. Выручка, перераспределение прибыли… Руту хотелось еще одну яичницу и побольше бекона.
Гарри произнес:
— Раньше  мы получали шестьдесят процентов. А теперь — только пятьдесят пять. Посещаемость упала. Война, что вы хотите. А значит, наш патриотический долг — получать на пять процентов меньше.
Макиннис пожал плечами:
— Долг так долг…
— А потом мы сорок процентов от этой суммы отдаем Кливленду, Вашингтону и Чикаго.
— За что? — удивился Стаффи. — За то, что мы надрали им задницу и они теперь вторые, третьи и четвертые?
— А еще десять процентов идет на военные пожертвования. Теперь ясно?
Стаффи помрачнел. Видно было, что он и правда готов кому-то надрать задницу.
Бейб подбросил шляпу в воздух и поймал ее за спиной. Подобрал камень, метнул в небо. Снова подкинул шляпу.
— Все устроится, — заявил он.
Хупер глянул на него:
— Что устроится?
— Да все это, — ответил Бейб. — Мы свое вернем.
— Это как, Милашка? — проговорил Стаффи.
— Да уж как-нибудь.
У Бейба снова затрещала голова. Это все из-за разговоров про деньги. И из-за того, что творится в мире: большевики скидывают царя, кайзер топчет Европу, анархисты швыряют бомбы на улицах вот этой вот страны, взрывают что ни попадя, от праздничных шествий до почтовых ящиков. Люди злятся, люди погибают в окопах и устраивают демонстрации, отказываясь работать. И все это как-то связано с деньгами. Уж это-то Бейб понимал. Но он терпеть не мог об этом думать. Он любил деньги, очень даже любил, и зашибал порядочно, и ему хотелось зашибать еще больше. Бейбу нравился его новый мотороллер, ему нравилось покупать дорогие сигары, останавливаться в роскошных номерах и в баре ставить всем выпивку. Но думать о деньгах, говорить о деньгах — это он ненавидел. Ему просто хотелось попасть в Бостон, повеселиться по полной. Площадь Гавернорс-сквер так и кишит борделями и шикарными барами. Скоро зима; ему хотелось поразвлечься, пока можно, пока еще не выпал снег и не настали холода. Пока он снова не засел в Садбери вместе с Элен.
Он хлопнул Гарри по плечу и повторил:
— Все как-нибудь наладится. Вот увидишь.
Гарри Хупер посмотрел на свое плечо. Посмотрел на поле. Посмотрел на Рута. Тот улыбнулся.
— Будь хорошим мальчиком, Бейб, — промолвил он. — А разговоры оставь взрослым дядям.
И Гарри Хупер повернулся к нему спиной. На голове у Гарри красовалась соломенная шляпа-канотье, слегка сдвинутая на затылок. Рут терпеть не мог канотье, у него было слишком круглое, полное лицо, и в соломенной шляпе он выглядел точно ребенок на маскараде. Он представил себе, как срывает с Гарри шляпу и закидывает ее на крышу вагона.
Гарри не спеша двинулся к середине поля, ведя под локоть Стаффи Макинниса и наклонив голову.
Бейб подобрал камень и окинул взглядом спину Гарри Хупера, его полосатый пиджак, представил себе кетчерскую рукавицу, представил звук, с каким камень ударяет в хребет. Но тут он услышал другой резкий звук, не воображаемый, а самый настоящий: отдаленный треск, напоминающий треск полена в камине. Он посмотрел на восток, туда, где поле окаймляла цепочка деревьев. Он слышал, как позади негромко свистит и шипит поезд, он слышал нестройные голоса игроков и шелест травы. За его спиной прошли два инженера, толкуя о том, что на ремонт уйдет два часа, а то и три, и Рут подумал: «Еще два часа торчать в этой проклятой дыре?» — и тут он услышал это снова, дальний сухой треск, и понял, что по ту сторону рощицы кто-то играет в бейсбол.
Никем не замеченный, он в одиночестве пересек поле. Звуки игры все приближались: свистки, шарканье ног, влажные шлепки мяча. Он снял пальто, потому что было жарко, и, пройдя между деревьями, увидел, что игроки как раз меняются местами.
Все они были цветные.
Он остановился и кивнул центровому, бежавшему занять свое место в нескольких ярдах от него, и центровой коротко кивнул ему в ответ, а потом скользнул взглядом по ряду деревьев, словно определяя, нет ли там на подходе еще парочки белых. Затем он повернулся к Бейбу спиной и, согнувшись, положил на одно колено голую руку, а на другое — руку в перчатке. Здоровенный парень, такой же широкий в плечах, как Бейб, но (Бейб вынужден был это признать) не с такой толстой задницей.
Питчер даром времени не терял. Он, особо не напрягаясь, взмахнул своей чертовски длинной рукой, словно запуская камень в полет через океан. Бейб даже со своего места видел, что мяч промчался над пластиной домашней базы с бешеной скоростью. Бэттер сделал молниеносный рывок, но все равно не дотянул с полфута.
Но вот новый удар, мощнейший, слышится громкий треск расщепившейся биты, и мяч, казалось нацеленный прямо в него, лениво взмывает в голубое небо, точно утка, решившая поплавать на спине. Центровой припадает на одну ногу, раскрывает перчатку, и мяч плюхается в ее недра.
Руту никогда в жизни не проверяли зрение. Да он бы и не дал. Зрение у него всегда было отменное. Он различал узор на перьях падающего камнем ястреба в сотне ярдов над головой. Летящие мячи казались Бейбу огромными и медлительными. А когда он подавал, рукавица кетчера  напоминала ему подушку.
Так что он даже на таком расстоянии разглядел, что у следующего бэттера, маленького, худенького, лицо попорчено, пересечено какими-то багровыми рубцами. А сам он весь как сжатая пружина, как гончий пес перед охотой — подрагивает, подпрыгивает. Наклонился над базой, словно изо всех сил сдерживаясь, чтобы не выскочить из собственной шкуры. Рут уже понимал, что этот негритос сейчас взовьется стрелой, но даже он не готов был к такой стремительности.
Мяч еще не долетел до правого полевого игрока (Рут заранее знал — тот не возьмет), а гончий пес уже начал перебежку. Когда мяч ударился о траву, правый полевой схватил его и, быстро заняв позицию, бросил. Мяч вырвался у него из руки, точно улепетывал от папаши попорченной им девицы, и мгновенно очутился в перчатке «сторожа» второй базы. Но гончий пес уже стоял рядом с ним. Выпрямившись в полный рост. Он ни разу не пригнулся, не ссутулился. Небрежно крутанувшись, словно забирая из ящика утреннюю газету, парень застыл, глядя назад, в центр поля, и Рут не сразу понял, что он смотрит на него. Рут коснулся шляпы и получил в ответ нахальную и мрачноватую ухмылку.
Не худо бы приглядеть за этим ловкачом, решил Рут.

Его звали Лютер Лоуренс, и его выставили из «Райтвилл Мидхоукс» в июне, после того как он сцепился с Джефферсоном Ризом, менеджером команды, эдаким дядей Томом с лошадиным оскалом, который надушенным пуделем увивался вокруг белых, лакействуя в доме в пригороде Колумбуса, и хаял собственный народ. Лютер услыхал об этом как-то ночью от своей подружки, Лайлы, славной такой девчонки, которая работала в том же доме, что и Джефферсон Риз. Лайла-то ему и рассказала, как Риз однажды вечерком разливал в столовой суп из супницы, а белые все распинались насчет всяких наглых негров в Чикаго, мол, очень уж они дерзко фланируют по улицам, даже не опускают глаза, когда мимо проходит белая женщина. И Риз вставил: «Стыдоба, да и только. Да, сэр, цветные в Чикаго — что твой шимпанзе на ветке. Им и в церковь-то некогда. Только и знают, что в пятницу надираться, в субботу резаться в картишки, а все воскресенье иметь чужую бабу».
— Он так сказал? — переспросил Лютер.
Они с Лайлой нежились в ванне гостиницы «Диксон» («Только для цветных!»). Он подбавил в воду пены, размазал ее по маленьким грудям Лайлы, уж больно ему нравилось, как смотрятся пузырьки на ее коже цвета неполированного золота.
— Он и много чего похуже сказал, — призналась Лайла. — Но ты к нему не лезь, милый. С ним шутки плохи.
Когда Лютер все-таки полез к нему возле скамейки запасных, Риз мигом перестал скалиться и устремил на него первобытный тяжелый взгляд, свидетельствовавший о том, что мучительный труд под лучами палящего солнца — не такое уж давнее дело. Лютер только успел подумать: «Ого!» — а Риз уже молотил его по лицу своими железными кулачищами. Лютер отбивался изо всех сил, но Джефферсон Риз, который прожил на свете вдвое дольше и десять лет оттрубил домашним лакеем, — этот самый Риз долго копил в себе ярость, и она вырвалась наружу с неистовой силой. Он вбивал Лютера в землю, пока из того ручьями не полилась кровь, мешаясь с грязью, мелом и пылью.
Эней Джеймс, друг Лютера, сказал ему в благотворительном отделении больницы Святого Иоанна:
— Черт тебя дери, парень, у тебя же быстрые ноги, почему ты просто не смылся, как только увидел, что у старого психа сделались такие глаза?
У Лютера было целое лето, чтоб как следует обдумать этот вопрос, но ответа он не нашел. Да, у него быстрые ноги, он сроду не встречал никого быстрее. Может статься, ему просто до смерти надоело удирать.
Но теперь, глядя на пялившегося на него здоровяка, сильно смахивавшего на Бейба Рута, он поймал себя на мысли: «Думаешь, ты повидал на своем веку настоящие перебежки, белый? Не-е. Сейчас увидишь. Еще внукам будешь рассказывать».
И он сорвался со второй базы, как только Джо Бим по прозвищу Клещ сделал свой осьминожий бросок: Лютер улучил мгновение и успел заметить, как у белого выпучились глаза, круглые, точно его брюхо, но собственные ноги уже сами несли Лютера, и земля неслась под ним, как бурная река в весенний паводок. Имейте в виду, сэр, в бейсболе главное — скорость, а я — самый что ни на есть быстроногий сукин сын из всех, каких вы в жизни повидали. Когда Лютер поднял голову, то прежде всего увидел у своего уха перчатку Тирелла Хока, «сторожа» третьей базы. А уже потом мяч, стремительно приближающуюся слева летучую звезду, словно бы дымящую. Он мгновенно присел с криком «У-ух!», и мяч просвистел под перчаткой Тирелла, чиркнув Лютера по затылку, раскаленный, точно бритва в парикмахерской Моби на Меридиан-авеню. Оттолкнувшись мыском правой ноги, Лютер рванул дальше, земля под ним мчалась так быстро, что он подумал — она вот-вот вырвется из-под ног, и он сорвется с края в пропасть, может быть — с самого края мира. Он слышал, как кетчер Рэнсом Бойнтон требует мяч, кричит: «Сюда! Сюда!» Он поднял взгляд, увидел прямо перед собой Рэнсома, почувствовал по его глазам, по его напрягшимся коленям, что мяч близок, набрал в грудь побольше воздуха и превратил свои икры в пружины, а ступни — в отбойные молотки. Он налетел на Рэнсома с такой силой, что сам почти не почувствовал удара, просто перескочил через беднягу и увидел, как мяч стукается в деревянное ограждение за домашней базой в ту же секунду, что его, Лютера, нога касается пластины. Он услышал два звука сразу, один — четкий и громкий, другой — глухой и мягкий. И он подумал: ну чего, видали? Быстрей вам и не снилось!
Он остановился, лишь натолкнувшись на груди своих товарищей по команде. Переходя из одних объятий в другие, он обернулся глянуть, какое теперь лицо у этого белого, но белый уже не стоял у ряда деревьев. Нет, он был уже почти на второй базе, бежал через поле к Лютеру! Его младенческое лицо озарялось улыбкой, и глаза его плясали, словно у пятилетнего ребенка, которому пообещали подарить пони, и вот он дергается, прыгает, носится в порыве восторга.
Лютер как следует вгляделся ему в лицо и подумал: «Ух ты, не может быть».
Но тут Рэнсом Бойнтон встал рядом с ним и объявил:
— Верьте не верьте, да только к нам сюда шлепает сам толстяга Бейб Рут, несется, что твой товарняк.
--------------------------------------------------------------

                               
Категория: Субъективные предпочтения
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск

Меню сайта

Чат

Статистика

Онлайн всего: 37
Гостей: 36
Пользователей: 1
dino123al

 
Copyright Redrik © 2016