Понедельник, 05.12.2016, 23:40
TERRA INCOGNITA

Сайт Рэдрика

Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная » Криминальное Чтиво » Субъективные предпочтения

Марселла Бернстайн / Обет молчания
30.06.2015, 21:00
В былые времена смотровое отверстие в двери вырезали вручную и раскрашивали в виде человеческого глаза, зоркого и подозрительного. Недремлющее око. Иудин глаз. Вероломный глазок, подглядывающий за заключенным. Тогда оно было круглым. Теперь — просто щель с металлической крышкой.
Она крепко спит, подсунув левую руку под голову, а правую под подушку. Лязг щеколды на тяжелой железной двери тревожит ее сон, и она переворачивается, натягивая на себя край одеяла.
В темноте камеры слышатся глухой стук удара и шипение. Ей чудится запах костра, ей снятся фейерверки и серебряные радуги огней, которых она не видела четырнадцать лет. С треском рассыпаются искры. Дым постепенно просачивается в ее сон, его серые мутные клочки окутывают голову. Сквозь закрытые веки вспыхивают желтые и белые блики огней. Запах паленой ткани и едкий дым проникают в самые легкие. Она непрерывно кашляет, тщетно пытаясь восстановить дыхание, высвободиться из-под одеяла. Ей жарко. Она горит…  О боже!
«Пожар! Пожар в третьем блоке!»
Система противопожарной сигнализации срабатывает мгновенно, пронзительно воет сирена.
Коридор наполняется паникой, криками, топотом бегущих ног.
— Быстрей, это у Дин.
— Где же этот чертов огнетушитель? Никогда не найдешь, когда нужно…
— Да быстрее же!
Поворот ключа в замке. В затянутую дымом каморку вливается мощный поток света.
— Господи, куда она подевалась?
— Ни хрена не видать… Дым кругом…
— На полу, у окна — видишь?
— Боже мой, у нее волосы горят!
Чьи-то руки хватают ее за плечи и за ноги и волоком вытаскивают наружу.
— Мокрые полотенца сюда! Живо!
Вся тюрьма поднята по тревоге — вой, шум, вопли. Взбудораженные, жаждущие мести колонистки виснут на дверях своих камер, выкрикивая гневные проклятия и стуча ложками по решеткам.
— Проучить гадину! Так ей, суке!
Раскатистым эхом. Злобно.
— Жги!
— Жги!
— Жги!

На следующий день уже ничто в камере не напоминало о ее присутствии. Мрачное помещение с обгоревшими, покрытыми копотью стенами опустело. На холодном бетонном полу стояли лужи грязной воды, до конца не выветрился запах гари. То, что осталось от личных вещей, было свалено в коричневые бумажные пакеты. Жди здесь. Наручники. В машину. Темное зарешеченное нутро полицейского фургона. Многочасовое сидение на полу.
Изредка она вставала, чтобы посмотреть в окошко. Машина мчалась по шоссе. Она уже забыла, как это здорово, мчаться на скорости… Мимо пролетали легковые автомобили и автобусы, набитые туристами, медленно тянулись друг за другом огромные грузовики с водителями, чьи могучие локти из-под засученных рукавов свисали из боковых окон. Спустились сумерки, проступили огни.
Она стояла у зарешеченного окна, когда полицейский фургон, оказавшись в пробке, затормозил. С правой стороны подъехала машина, и две женщины, сидевшие в ней, принялись без стеснения разглядывать ее, тыча пальцами и отпуская комментарии. Она поспешила скрыться от их внимания, ощущая себя затравленным зверем.
Полицейский водитель оказался добрым малым. Он сочувственно посмотрел на ее забинтованные руки и обожженные волосы. Остановившись на станции техобслуживания Уэтфорд Гэп, чтобы справить нужду, он заодно заглянул в местный магазинчик и вернулся со стопкой из четырех гамбургеров в красных коробках.
— Бьюсь об заклад, давненько ты не ела такого лакомства. — Он просунул ей гамбургер через решетку в дверце, с любопытством наблюдая за выражением ее лица, в то время как она открывала пластиковую упаковку и с наслаждением вдыхала аппетитный запах. — Почему тебя переводят? — Игриво подмигнул. — Захотелось переменить обстановку?
Кейт пожала плечами и ртом, набитым булкой и луком, изобразила улыбку. Она не знала никого из сопровождающих ее полицейских. Один из них, одетый в рубашку и синюю куртку, с прической, напоминающей мочалку из тонкой стальной проволоки, ответил:
— Ничего другого ей и не оставалось, так сказать будет вернее. Девочки пронюхали, за что она сидит.
— Да? — В голосе водителя зазвучал интерес. — И за что же? — Он повернулся, чтобы еще раз посмотреть на нее. — Ты что — скверная девчонка?
Полицейский ответил вместо нее. Ничего удивительного в том, что с ней обращались как с ребенком, дело, как говорится, привычное. Таким образом они демонстрировали свою власть.
— Не спрашивай, — сказал он. — Поверь мне, тебе лучше не знать.

Ночь перед Рождеством выдалась влажной и душной. Пахло подгнившими фруктами и огромными тропическими цветами, что распустились в монастырском саду. Заросли лилово-белых кустов роняли густую тень. Местные жители никогда не произносили их названия в присутствии монахинь. Женщины смущенно посмеивались, прикрывая рот ладонью, мальчишки не стеснялись друг друга, но старались, чтобы их не слышали взрослые.
Заглушая все остальные запахи, только этот мучительно стойкий аромат ощущался во мраке ночи, таинственный и дурманящий, как наркотик, не похожий ни на один из запахов, которые знала сестра Гидеон. Из-за него каждое утро она просыпалась с тяжелой головой и не могла съесть ни кусочка медовой лепешки, которую подавали на завтрак. Вместе с другими сестрами она сидела в трапезной, пила чай из трав. За бамбуковыми шторами раскинулся буйный сад, благоухающий сочной изумрудной зеленью. На фоне этого пышного цветущего великолепия Гватемалы строгость молитвы теряла смысл, делалась неуместной, предназначенной лишь для сдержанной Европы. И тем не менее монахини выводили:

Возвеселится пустыня и сухая земля,
И возрадуется страна необитаемая,
И расцветет, как нарцисс.
Великолепно будет цвести и радоваться,
Будет торжествовать и ликовать.

Этот псалом они пели три недели назад, в третье воскресение Рождественского поста. Сестра Гидеон ясно представила себе бледный и безжизненный цветок нарцисса. Местная природа ничем не напоминала о северной простоте и строгости. Тучи экзотических бабочек, порхающих стайками, напоминающими воздушного змея, или крошечные яркие птички, пьющие цветочный нектар тонкими клювиками.
Сестра Гидеон достала большой полотняный платок и вытерла пот со лба. Неожиданно острая боль в паху (уже не в первый раз) раскаленной спицей пронзила тело. Ладони покрылись испариной, одежда душила ее. Она была облачена в ослепительно белое летнее одеяние: нижняя юбка и лиф, сутана с наплечником и белоснежная накидка ко всенощной. Белое, словно снег, покрывший мягким ровным ковром холмы Уэльса, где она жила в обители матушки настоятельницы. Три года она не видела снега.
Сестра Гидеон заняла свое место в конце процессии, как и полагалось самой младшей по возрасту и занимающей низкую ступень в церковной иерархии.
В руках она несла Младенца, держа его бережно, точно собственное дитя. Младенцем была кукла, укутанная в шерстяную шаль. Несколько лет назад монахини использовали в этих целях куклу, привезенную из Англии, со светлой кожей и белокурыми волосами, до тех пор, пока им не прислали эту из города. Увидев ее, они были разочарованы: кукла — надменная сеньорита с гребнем в длинных испанских волосах и в желтом платье с черными кружевными оборками. Сестре Гидеон было немного жаль, когда сеньорите отрезали волосы и стерли красную краску с губ. Ее одели в ночную рубашку из мягкой ткани, крошечный расшитый передничек с олененком и завернули в белую шаль.
Внезапно сестру Гидеон охватило необъяснимое чувство страха. С большим трудом она отважилась взглянуть на куклу. Блестящие черные глаза ее были широко раскрыты. В зрачках мерцала маленькая точка света — отражение свечи сестры Антонии. Ее глаза тоже были карими, но не такого темного оттенка: они были более светлыми и с золотистыми крапинками. В монастыре не было зеркал, свое отражение она могла увидеть либо в окне, либо в отполированной до блеска металлической крышке от баночки из-под вазелина, в которую она смотрелась, чтобы убедиться, что вуаль приколота ровно. Глаза, виденные ею во сне, были точь-в-точь такими же, как и ее собственные. Говорят, глаза — зеркало души. Сестра Гидеон снова посмотрела на куклу и затем быстрым движением слегка запрокинула ей голову так, чтобы глаза закрылись.
Впереди в жарком воздухе ночи колыхалось пламя свечей, которые несли монахини.
«Народ, ходящий во тьме, увидит свет великий, в стране тени смертной свет воссияет…»
Сестра Гидеон, услышав эти слова, думала о заблудших душах, что всю свою жизнь жили во власти тьмы, не зная света.
Монахини вошли в часовню, там царила радостная атмосфера ожидания; целая уйма народу, от мала до велика, набилась в тесное помещение, главным образом, вездесущие неугомонные дети.
Сотню лет назад монахини ордена иезуитов пересекли океан, чтобы добраться до Гватемалы. Они осели в самом сердце вечнозеленой цветущей страны — Петене, полуджунглях-полусаванне, привезя с собой веру в своего Бога.
Они пытались научить индейцев молиться, петь хором псалмы, внимательно слушать и запоминать. Они старались, как могли. Но — были дочерьми своего времени.
Нынешние миссионерки не смели замахиваться на старые укоренившиеся жизненные устои и, признав ошибки своих предшественниц, учились относиться с уважением к самобытности этих людей. Церемонность не была в обыкновении у местных жителей, поэтому во время службы они, как всегда, вели нескончаемые беседы друг с другом и страстно выражали эмоции — эта особенность темперамента досталась им в наследство от предков.
Женщины с темной глянцевой кожей кормили грудных детей, закутанных в куски яркой материи. Малыши постарше вертелись на руках сестер или восседали на плечах братьев, бесстрашно лазали по скамейкам и пытались вскарабкаться на постамент статуи святого Иосифа. Один маленький непоседа старался подползти к краю веревки, при помощи которой открывалось чердачное окно.
Местные жители были одеты по-разному — кто во что горазд. Некоторые были в национальных костюмах пронзительных расцветок, большинство мужчин носили ковбойские ботинки, полосатые шорты до коленей и солнечные очки. В помещениях монастыря курить запрещалось, но запреты эти были прихожанам что о стенку горох — они невозмутимо смолили черные сигары и потягивали ром, на который готовы были потратить последний кетсаль.
Дети перешептывались на своем родном языке киче, до ушей сестры Гидеон донеслось несколько слов по-испански — употребление этого языка поощрялось монахинями: «Que hermoso nene!», «…que precioso!», «Mama, mira, mama!» Эти слова были приятны ее слуху.
Сестра Освальд, учительница музыки, играла на фортепиано, привезенном орденом во время первого, сопряженного со множеством опасностей путешествия. Инструмент был безнадежно расстроен, сказалось губительное действие влаги, особенно после того, как ножки инструмента поместили в емкости с водой для того, чтобы предохранить от термитов. Она играла с большим усердием, только правой рукой. Левой она руководила детским оркестром.
«Аллилуйя, аллилуйя, ибо Младенец родился нам, Сын нам дан, владычество на рамени Его и нарекут имя Ему: Бог крепкий, Отец Вечности, Князь Мира…»
Семилетний мальчик Хорхе Ампаро с видом сознания собственной значимости стоял подле пожилой монахини и по ее сигналу переворачивал страницы. Он был в шортах, принадлежавших ранее рослому мужчине, подвязанных бечевкой на тощем животе, и грязной майке. На ногах его были невесть откуда взявшиеся безупречно белые носки. Его гордая улыбка была способна растопить любое сердце. Сестра Гидеон посмотрела на мальчугана. Его глаза блестели так же, как и у куклы.
Сестра Гидеон приблизилась к плетеной колыбели. Монахини и их воспитанники разучивали сцену этой мистерии в течение нескольких недель. Тем не менее темно-синее небо, нарисованное на бумаге, и сияние Вифлеемской звезды вновь пробудили в ней чувства, которые она помнила с детства, — волнение и веру в светлое будущее. Она опустилась на колени, чтобы бережно положить младенца в колыбель, где лежали игрушечный ягненок и ослик, навьюченный корзинами, связанные из шерстяной пряжи монахинями из монастыря Пречистой Девы в Уэльсе.
Снег для Рождества Христова был изготовлен из хлопка, она сама помогала детям растеребить волокно. Потом она показывала, как правильно положить снег на соломенную крышу яслей, под ноги животным и на плечи волхвов, принесших дары. Рассматривая то, что получилось, дети изумленно спрашивали, что это и что она делает. Им нравился «снег», хотя они вряд ли могли представить, что же это такое. Трогая пушистые комочки, они восклицали: «Muy caliente! Он теплый!»
По другую сторону алтаря был воздвигнут вертеп, тщательно изготовленный руками индейцев, странный и трогательный. Они слепили из глины фигурки Пресвятой Богородицы, святого Иосифа и ангелов, целую деревню с крошечными домами, постоялым двором и рынком. Все фигурки были ярко раскрашены, панорама была освещена огоньками и установлена на фоне куска фольги. Приезжий священник подарил им баночку искусственного снега, который разбросали повсюду. В течение недели перед Рождеством они каждый день репетировали сцену рождения Христа, сопровождая ее песнопениями.
Сестры чинно расселись по местам, и началось детское представление. Самая ответственная роль в нем была поручена трехлетней Мигуэле, которая стояла, цепко ухватившись за руку старшей сестры. Опустив пушистые ресницы, девочка с кожей цвета спелой маслины наклонилась над крошечными фигурками, чтобы положить маленького Иисуса в условленное место рядом с остальными персонажами. Четыре недели назад ее родителей силой вытолкали из дому, завязали глаза и увезли на джипе без номерных знаков. Все, кроме Мигуэлы, знали, что они никогда не вернутся. Сестра Гидеон взглянула на чисто-белый снег, затем на спящего Младенца. Ей захотелось подняться. С большим трудом ей это удалось. Должно быть, усталость. Внезапно она почувствовала, что в ее теле словно опрокинулся сосуд с горячей жидкостью. Боль появилась неожиданно, непонятно откуда.
Она застыла, боясь пошевелиться. Наверно, колика или расстройство желудка. Она попыталась выпрямиться, но ее охватил новый приступ. Она ощущала, как невыносимая боль извивается и рвет ее изнутри, словно огромная хищная птица, вцепившаяся мощными когтями в свою добычу.
Помимо воли из груди сквозь сжатые зубы вырвался бессвязный крик мучительной боли и жестоких страданий. Он утонул в возбужденном шуме и пении, никем не услышанный.
Она задыхалась и не могла вырваться из замкнутого пространства, переполненного толкающимися людьми и сочетанием запахов детских тел, белых цветов, которыми она собственноручно украсила алтарь, и дешевых духов «Пасион» с ярко выраженным мускусным ароматом, который в равной мере нравился и мужчинам и женщинам.
Держась за живот, она поспешила выбраться наружу, мимо счастливых лиц, которые не обращали на нее никакого внимания. Она добежала до двери и с силой толкнула ее.
Она надеялась, что глоток свежего воздуха спасет ее. Но снаружи воздух оказался пропитанным тем же приторным ароматом огромных лилово-белых цветов. Этот аромат черной маской все плотнее и плотнее сжимался на ее лице, не давая дышать. Резкими, судорожными движениями она сорвала застежки белой накидки, ей было душно. Острая боль вновь пронзила все ее существо, все глубже впиваясь в нее с невероятной жестокостью, с такой силой, что у нее остановилось дыхание, и она не могла ни кричать, ни звать на помощь.
Белая стена поплыла перед глазами, и ее вырвало прямо на побелку.
--------------------------------------------------------------

                               
Категория: Субъективные предпочтения
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск

Меню сайта

Чат

Статистика

Онлайн всего: 26
Гостей: 25
Пользователей: 1
Redrik

 
Copyright Redrik © 2016