Воскресенье, 04.12.2016, 00:48
TERRA INCOGNITA

Сайт Рэдрика

Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная » Криминальное Чтиво » Субъективные предпочтения

Питер Уоттс / Ложная слепота
25.12.2010, 15:40

   Все началось раньше. Не с болтунов или «Роршаха», не с Большого Бена, «Тезея» или вампиров. Большинство сказало бы, что началось все со светлячков, но и это неправда. Ими все закончилось.
Для меня все началось с Роберта Паглиньо.
   В школе он был моим лучшим и единственным другом. Нас, собратьев-изгоев, связывали сходные несчастья. Но если мое состояние оказалось приобретенным, то его — наследственным: естественный генотип наградил Пага близорукостью, прыщами и (как выяснилось позднее) склонностью к наркомании. Родители не стали его оптимизировать. Редкие обломки XX века, сохранившие веру в Бога, они полагали, что не стоит исправлять плоды трудов Его, и хотя ввести в норму можно было нас обоих, случилось это лишь со мной.
   Я вышел на детскую площадку и увидел, что Пага окружило около полудюжины пацанов. Те, кому повезло прорваться в первый ряд, методично били его по голове, остальные в ожидании своей очереди поносили «попкой» и «убогим дебилом». Я наблюдал, как он, почти неуверенно, поднимал руки, стараясь заслониться от самых болезненных ударов. Видел, что творится у него в голове, ощущал его мысли ясней, чем собственные чувства: он боялся, что его мучители могут подумать, будто их жертва пробует отбиваться, усмотрят в этом акт сопротивления и возьмутся за него всерьез. Даже тогда — в нежном возрасте восьми лет — управляясь лишь половиной головного мозга, я проявлял задатки идеального наблюдателя.
    Вот только не понимал, что надо делать.
   В последнее время я редко виделся с Пагом. Я почти уверен, что он меня избегал. Но все же, если твой лучший друг в беде, ему надо помочь, так? Даже когда все шансы против тебя (кстати, много ли восьмилетних мальчишек ради приятеля по играм сцепятся с шестью здоровыми парнями?), надо хоть на помощь позвать. На стрёме постоять. Ну что-нибудь.
   Я застыл на месте. Мне не очень-то и хотелось его выручать.
   Нелепо. Даже если бы Паг не был моим лучшим другом, я мог бы ему посочувствовать. Мои припадки распугивали детей, держали их на расстоянии, даже в минуты моего бессилия от открытого насилия я страдал меньше Роберта, но тоже натерпелся насмешек, оскорблений и подножек, которые ни с того ни с сего прерывают твой путь из точки А в точку Б. Мне были знакомы его чувства…
   Прежде.
   Но эту часть меня вырезал хирург вместе с глючными цепями. Я все еще прорабатывал алгоритмы, чтобы вернуть ее, все ещё учился на новом опыте. Стадные животные всегда убивают слабаков в своих рядах. Это знает каждый ребенок, инстинктивно. Может, мне следовало позволить этому процессу пойти естественным путем и не мешать природе. Хотя, с другой стороны, родители Пага не стали перечить естеству — и вот что из этого получилось: их сын лежит, свернувшись клубком, на земле, а шестеро правленых суперпацанов бьют его по почкам.
   В конце концов, там, где потерпело поражение сочувствие, сработала пропаганда. В те дни я скорее наблюдал, чем думал, не столько делал выводы, сколько вспоминал — а мой мозг сохранил множество вдохновляющих баек, восхвалявших заступников всех униженных.
   Поэтому я подобрал булыжник размером со свой кулак и треснул двух Паговых обидчиков по затылкам прежде, чем кто-то из них понял, что я вступил в бой.
   Третий обернулся на шум — и нарвался на удар такой силы, что его скуловая кость явственно хрустнула. Помню, меня удивило, насколько равнодушно я отнесся к этому звуку, просто отметил, что у меня стало одним противником меньше.
   Остальные при виде крови перепугались. Самый храбрый, правда, пообещал, что мне хана, пятясь, крикнул: «Сраный зомбак!» — и скрылся за углом.
   Прошло тридцать лет, прежде чем я разглядел в этих словах иронию судьбы.
   Двое парней извивались у меня под ногами. Я пинал одного в лицо, покуда тот не перестал шевелиться, и повернулся к другому. Кто-то схватил меня за плечо, и я замахнулся — не глядя, не думая, — пока Паг с визгом не отскочил в сторону.
— Ой, — выговорил я. — Извини.
Одно тело лежало без движения. Второе стонало, держалось за голову и завязывалось узлом.
— Ой, блин, — пропыхтел Паг. Из носа у него хлестала кровь, заливала рубашку. На скуле наливался лилово-желтый синяк. — Ой, блин-блин-блин…
Я сообразил, что можно сказать.
— Ты в порядке?
— Ой, блин, ты… то есть ты же не… — Он утер рот. На запястье тоже осталась кровь. — Ой, ну все, нам конец.
— Они сами начали.
— Да, но ты… блин, да ты посмотри на них!
То, что постанывало, пыталось уползти на карачках. Я попытался прикинуть, много ли времени у него уйдет, чтобы вернуться с подкреплением. И не стоит ли убить его прямо сейчас.
— Ты прежде никогда таким не был, — прошептал Паг.
Он хотел сказать — до операции. Вот тогда я что-то почувствовал внутри — слабо, едва-едва, но почувствовал. Злость.
— Они же сами начали….
Паг шарахнулся от меня, выпучив глаза.
— Ты чего? Перестань!
Я обнаружил, что поднял кулаки. Не помню, когда. Разжал. Не сразу. Пришлось очень долго, очень старательно буравить их взглядом.
Булыжник упал наземь, отблескивая лаковой кровью.
— Я хотел помочь.
И не понимал, почему Пагу это непонятно.
— Ты… ты другой стал, — прошептал он с безопасного расстояния. — Ты больше не Сири.
— Сири — это я. А ты — дурак.
— Тебе мозги вырезали!
— Только половину. Из-за припа…
— Знаю я про твою эпилепсию! Думаешь, я тупой? Только в той самой половине ты и остался — ну, типа, тот кусок тебя, что… — Он не мог справиться ни со словами, ни с понятиями, что стояли за ними. — Короче, ты теперь совсем другой стал. Как будто тебя папа с мамой зарезали и….
— Папа с мамой, — неожиданным шепотом просипел я, — спасли мне жизнь. Я бы помер.
— По мне, так ты уже помер, — отрезал мой лучший и единственный друг. — По мне, так Сири уже мертв, его выковыряли ложкой и спустили в унитаз, а ты, ты просто какой-то левый пацан, который нарос на его месте. Ты уже не Сири. Ты другой. С того самого дня стал другим.
До сих пор не могу решить, понимал ли Паг на самом деле, что бормочет. Может, его мамаша просто выдернула сетевой шнур и вытащила сынка из игрушки, которой тот был занят предыдущие восемнадцать часов, прогуляться на свежий воздух. Может, он столько времени отстреливался в игропространстве от мозговых подселенцев, что они ему и в реале начали мерещиться. Может быть.
Но отмести его слова с ходу не получалось. Помню, Хелен постоянно мне втолковывала, как трудно ей было привыкнуть. «Тебе словно новую душу пришили», — говорила она. И правда, похоже. Недаром операция называется «радикальная гемисферэктомия»: половина мозга отправляется вслед за протухшими креветками, оставшаяся начинает пахать за себя и за почившего товарища. Представьте, как должно перекорежить несчастное одинокое полушарие, чтобы оно смогло работать за двоих. Очевидно, мое справилось. Мозг — очень пластичный орган: поднатужился — и приспособился. То есть я приспособился. И все же. Прикиньте, сколько всего выдавилось, поломалось, перегнулось к тому времени, когда перепланировка закончилась. Смело можно утверждать, что я стал другим человеком по сравнению с тем, кто занимал мое тело прежде.
В конце концов, разумеется, набежали взрослые. Раздали лекарства, вызвали «скорую». Родители бесновались, обмениваясь дипломатическими залпами, но довольно трудно вызвать сочувствие соседей к несчастному раненому ребенку, когда камеры наблюдения под тремя разными углами записывали, как милая кроха с пятью дружками пинает инвалида ногами. Моя мать со своей стороны воспользовалась подержанными аргументами про трудное детство и вечно отсутствующего отца — тот опять улетел на другой конец света. Пыль улеглась довольно быстро. Мы с Пагом даже остались приятелями — после недолгой паузы, напомнившей обоим о том, насколько ограничен круг общения для школьных изгоев, если те не станут держаться друг друга.
Так что я пережил и тот случай, и еще миллион других испытаний детства. Я вырос — и приспособился. Врос. Наблюдал, запоминал, выводил алгоритмы, имитировал приемлемое поведение. Без особой… страсти, пожалуй. У меня, как у всех, были друзья и враги. Я выбирал их, просеивая составленные за годы наблюдений списки моделей и обстоятельств.
Пускай я вырос сухарем, но — объективным сухарем, и за это должен поблагодарить Роберта Паглиньо. Я вырос из его ключевого наблюдения. Оно привело меня к синтезу, обрекло на губительную встречу с болтунами, избавило от судьбы еще худшей, чем та, что обрушилась на Землю. Или лучшей — это уже, полагаю, зависит от точки зрения. Точка зрения определяет восприятие: особенно отчетливо я вижу это теперь — слепой, заключенный в гробу, пролетая мимо рубежей Солнечной системы. Разговариваю сам с собой и вижу, в первый раз с того дня, как мой избитый в кровь приятель по детским вой- нушкам уговорил меня отказаться от собственной точки зрения.
Может, он ошибался; А может, я. Но вот это… это отчуждение — неразрушимый барьер между тобой, пришельцем и всем твоим племенем — оно не всегда скверно.
Оно пришлось особенно кстати, когда на нас свалились настоящие инопланетяне.
  -------------
  "Скачайте книгу в нужном формате и читайте дальше"
Категория: Субъективные предпочтения
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск

Меню сайта

Чат

Статистика

Онлайн всего: 25
Гостей: 23
Пользователей: 2
anna78, dino123al

 
Copyright Redrik © 2016