Среда, 07.12.2016, 15:27
TERRA INCOGNITA

Сайт Рэдрика

Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная » Криминальное Чтиво » Субъективные предпочтения

Стюарт Арчер Коэн / Семнадцать каменных ангелов
31.10.2010, 15:54
Роберта Уотербери нашли в прошлом октябре в дымящемся «форде-фалькон» на окраине Буэнос-Айреса с шестью мелками хлоргидрата кокаина и пробитым пулей калибра девять миллиметров черепом. Так эти дела часто начинаются и на этом обычно и кончаются. Только Уотербери был североамериканцем, и на этом дело не закончилось, вызвав долгие препирательства между посольством Соединенных Штатов и аргентинским министерством юстиции. Политики отфутболивали его друг другу всю жуткую январскую жару и смертельное пекло лета. А теперь гринго посылали своего человека провести собственное расследование, и комиссара Фортунато из следственной бригады Буэнос-Айреса, отрядили помогать ему и оказывать содействие от имени аргентинской полиции.
Фортунато тяжело выдохнул воздух, погасил свечку, которую зажег в память о жене, и осторожно поставил ее на подоконник. Потом посмотрел на часы. Его снова охватило гнетущее чувство, которое не оставляло его эти три недели после смерти Марселы и которое еще больше нагнеталось нависшими над городом, словно бесконечное проклятие, свинцовыми осенними облаками. Он стряхнул со спортивного пиджака сигаретный пепел и сунул руку в карман за ключами от машины.
Задание угнетало его. Он знал, что следствие по делу Уотербери будет фикцией, что за этим кроется политика и что Шеф в ней замешан. Он знал, что назначен возглавить расследование только потому, что его очевидной целью было не  найти убийцу. Знал это совершенно определенно, потому что он сам всадил пулю в голову Уотербери.

Лицом комиссар Мигель Фортунато походил на усталого падшего ангела, убившего бездну времени на бесплодные поиски и вконец изолгавшегося. Это лицо, казалось, говорило, что ему понятны все человеческие беды. Оно было широкое и полное, с густыми обвислыми усами и крепкими скулами. Большие карие глаза излучали бездонную меланхолию, а голос был таким низким и бархатистым, таким проникновенным, что Фортунато хватало взгляда и пары незамысловатых слов, чтобы утешить даже самую потерянную или мятежную душу. По этой причине его часто приглашали придать своим ангельским видом благообразие определенного рода процедурам в полицейском департаменте: он беседовал с родственниками погибших, когда те приходили на опознание, и получал десять процентов комиссионных за организацию похорон, которую ему поручали; он разъяснял бизнесменам в округе, как важно участвовать в программе социального обеспечения полицейских. По мере того, как Фортунато поднимался по служебной лестнице, его лицо обеспечивало ему роль «хорошего» полицейского в классической драме «хороший полицейский – плохой полицейский», и он привык к такому имиджу. За десятилетия его волнистые каштановые волосы приобрели стальной оттенок, а черты лица – почти религиозную гипнотическую силу. Оно побуждало без утайки исповедоваться, как скорбное лицо Девы Марии.
Открывая двери гаража, Фортунато обвел взглядом улицу. Сосед разговаривал со своими двумя детьми-подростками, и все трое, встретившись с ним глазами, замолчали. Он вывел машину на дорогу, потом закрыл за собой металлические двери. Он ездил на последней модели «фиата-уно», которую раздобыл через полицейские каналы вместе с липовыми документами и фальшивым оплаченным счетом автомагазина. Он тронулся, и мимо него сплошной линией замелькали сгрудившиеся вдоль Вилья-Лусурьяга дома с зарешеченными окнами и утыканными битым стеклом заборами.
Фортунато с удовольствием никуда бы не поехал. Ему не хотелось думать об убийстве Уотербери, и, несмотря на то, что его не обвинишь в подозрительности, он знал, что кто-то его подставил. На следующий день после того, как он убил Уотербери, Марселе поставили диагноз «рак», и через несколько месяцев она скончалась. Вольно или невольно, Фортунато мысленно связывал эти два события. Он не был суеверен и, что бы там ни говорили Карма или Судьба, оставался полицейским, следователем и, рассматривая улики, не мог не видеть, что они выводят на одно и то же дело – дело Мигеля Фортунато.

Никто не помнил, когда построили «Ла Глорию», и она так и стояла, приткнувшись к зданию из необожженного кирпича, в котором пряталась подпольная автомастерская. Затерявшийся в однообразных лабиринтах более или менее благополучного пригородного района Сан-Хусто бар десятилетиями почти не менялся, лишь потемневшие деревянные панели на стенах впитывали годы и черную копоть миллиона сигарет. Под картиной, изображавшей отборочный футбольный матч 1978 года, постукивал электромотором деревянный ящик для льда. Зеленые оштукатуренные стены поднимались метров на шесть к едва различимому в высоте потолку. Пахло пылью и средством для мытья полов. Из динамиков еле слышно лились звуки гитары, игравшей вступление к танго «Табако». Шеф Бианко любил этот бар за то, что тут не умолкало радио, транслировавшее одни только танго, а Шеф был полупрофессиональным певцом танго. Его прозвали El Tanguero.
У входа четверо стариков играли в карты, на их столе были маленькие кучки фасоли и полупустые пивные бутылки. Они подняли глаза на Фортунато, когда он вошел в бар.
– Мигелито! – приветствовал его один из игроков.
– Как дела, Чернявый? – Фортунато нагнулся и поцеловал его в щеку, потом обменялся приветствиями с другими сидевшими за столом и прошел вглубь бара.
Шеф поджидал его в задней кабинке и широко улыбнулся:
– Мигель!
Подойдя ближе, Фортунато разглядел, что с Шефом сидели двое, и у него похолодело внутри. Он сглотнул слюну и двинулся дальше, по дороге рассеянно похлопав по плечу пару инспекторов, сидевших рядом с бильярдом.
На Шефе был новенький синий костюм с бежевым шелковым галстуком, и он встал поцеловаться с Фортунато. Другие двое остались сидеть. Вслушиваясь в то, что прошелестели ему на ухо губы Шефа, когда они целовались, Фортунато почувствовал запах его одеколона и характерный альдегидный запах его помады для волос. Привычные ощущения и аккуратно подстриженные волосы несколько успокоили его, как бы говоря, что рядом старший брат. Бианко был старше Фортунато на семь лет, он взял его в качестве Ayudante  прямо из училища в 1968 году и, получая повышение, таскал с собой из комиссариата в комиссариат. Теперь ходили разговоры, что Бианко, возможно, назначат шефом всей Bonaerense , а Фортунато уже стал его человеком в следственном отделе в Сан-Хусто. Шеф пододвинул к столу шаткий стул и жестом пригласил его садиться. Фортунато отметил про себя его наигранное дружелюбие, с каким стараются всучить подмоченный товар.
Бианко не стал представлять незнакомцев, просто махнул рукой:
– Это два моих друга. Они приехали объяснить проблему с американцем, чтобы тебе было все ясно.
Фортунато посмотрел на них. Он не мог не увидеть мрачной, тяжелой печати, свойственной людям, привыкшим единолично решать вопросы чужой жизни и смерти. Один был высокого роста, лет сорока пяти, с коротко подстриженными светлыми волосами, в синем пиджаке поверх тенниски. Глаза у него были карие и беспокойные. Другой был помоложе, morrocho  смуглый брюнет в темно-синем тренировочном костюме. Фортунато заметил чуть выпиравшую из-под его левой руки кобуру. Оба выглядели натренированными, уверенными в себе оперативниками, которые накачивают бицепсы и ходят в тир. Крепкие ребята. Бывшие военные. Он знал таких по временам диктатуры.
Он улыбнулся им:
– Bien, muchachos . Так что там с североамериканцем? Мы закрыли это дело месяца два назад.
Они поглядели друг на друга, и Шеф заговорил проникновенным серьезным тоном, как обеспокоенный родственник:
– К несчастью, Мигель, как я сказал тебе по телефону, это дело, похоже, привлекло внимание за рубежом. Североамериканцы стали нажимать на нас, они хотят, чтобы мы снова открыли его, покопались в каких-нибудь бумагах. Что-то в этом духе.
Фортунато постарался, чтобы в его голосе не прозвучало недовольство:
– Ты же сказал мне, что он ничего собой не представляет.
– Он ничего собой и не представлял. Но у мистера Никто были жена и ребенок. Наверное, его жена поплакалась какому-то сенатору, что ее бедный муж убит, и в конце концов сенатор погнал волну. Для него это дешевое паблисити. – Он отхлебнул пива и с иронией добавил: – Знаешь, Мигелито, «права человека» сейчас в большой моде.
Фортунато принял это сообщение как должное и не стал задавать вопросов. Он мысленно задержался на первой части сказанного Шефом, на том, что у Уотербери была жена и ребенок. Это было то немногое, что он знал об американце, потому что Уотербери сам сообщил ему это в самом начале похищения, еще пытаясь придать ситуации некую видимость нормальности. Фортунато почувствовал, как на него опять надавил мертвый груз Уотербери, и тут же переключил внимание на то, что говорил Бианко.
– Гринго ведут переговоры о новом плане приватизации, и министру экономики нужно показать, что он сотрудничает с ними.
– Понимаю. Но почему ты выбрал меня вести дела с гринго?
– А твое лицо! – сказал Шеф. – Ну можно ли не поверить такому лицу! – Никто не среагировал на шутку, и Шеф продолжил: – Так вот, Мигель. Это случилось в твоем районе. Ты следователь высокого ранга по делам об убийствах, и у тебя за плечами более тридцати лет службы. Ты подходишь по всем статьям.
– Ты сам заварил эту кашу, Фортунато! – вмешался блондин. – От тебя требовалось помять его, а не убивать.
Шеф поморщился и попытался смягчить неловкость.
– Ладно, ладно, – сказал он блондину. – Американец плохо себя вел. Это всем известно. Сам виноват. Комиссар Фортунато один из лучших офицеров полиции. Я ему полностью доверяю. – Он снова обратился к Фортунато: – Это формальность. От тебя требуется только потрясти архивными папками, съездить на место преступления и угостить ее стейком, перед тем как она вернется домой.
– Ее? Кого это они присылают?
Шеф взглянул на блондина, и они оба заулыбались. Даже смуглый чуть просветлел. На вопрос ответил блондин:
– La Doctora  Фаулер, из Джорджтаунского университета. Активистка движения за права человека и специалист по истории и культуре Перу.
– Перу?
Остальные трое, переглянувшись, улыбнулись.
– Так что, видишь, – продолжал Шеф, – ничего особенно сложного не предстоит. У гринго нет никакого желания ворошить это дело, но чертов сенатор выкручивает им яйца.
Из радио послышалась мелодия Пуглиесе, и Шеф поднял руку, чтобы все послушали первые такты:
– До чего же оно мне нравится! Чистое танго, без всяких финтифлюшек!
Верзилы встали, и Фортунато повернул голову, чтобы видеть их. Когда блондин молча уставился на него, у комиссара внутри похолодело, потом оба ушли, не подав ему руки. Фортунато проследил глазами за тем, как они направились к залитому светом выходу мимо игравших у дверей картежников.
– Кто прислал этих обезьян? – поинтересовался он.
Шеф вздохнул:
– Это вовсе не так просто, Мигель.
– Чьи они? Карло Пелегрини?
Услышав это имя, Шеф насторожился:
– С чего ты взял?
Фортунато бросил на него острый взгляд:
– Сам же втянул меня в это дерьмо! Так они от Пелегрини или нет?
Бианко отвел от него взгляд и уставился в темноту за его спиной:
– Это не так просто.
Задание заключалось в том, чтобы взять человека по имени Роберт Уотербери у входа в его отель на Калье-Парагвай и попугать его. Он не имел представления, кто такой Уотербери или кому нужно его помять, он знал только, что речь идет о каких-то записных книжках, с помощью которых Уотербери кого-то шантажировал. Уотербери не носил оружия и был смирным человеком, поэтому все казалось очень простым. Они его схватят, наденут наручники, приставят к голове пистолет и отвезут куда-нибудь за город. Может быть, надают немного, чтобы запомнил. Затем вытряхнут карманы, выкинут в грязь, и пускай добирается домой сам. И никаких объяснений: частью задуманного было заставить его поломать голову.
Фортунато покачал головой:
– Я взялся за это дело только ради тебя, а ты подсунул мне Доминго с этим его наркоманом. Как, скажи мне на милость, можно было работать в машине, набитой недоумками с распухшими от merca  носами? Как?
Шеф на миг раскрылся:
– Я не хотел Доминго. Предложили его они.
– Кто его предложил?
Шеф смотрел мимо него на старика, игравшего в карты.
– Послушай, Мигель, не спрашивай ты больше ничего, потому что я не могу тебе рассказать. – Потом командным тоном: – Но чтобы больше нигде не вякал имени Пелегрини. – Наверное, пожалев о своей грубости, он вскинул голову и добавил: – Дело выеденного яйца не стоит. Судья у нас Дуарте. Если понадобится о чем-то договориться, мы можем на него рассчитывать. Тебе нужно еще раз просмотреть expediente  и ознакомиться с материалами.
Шеф, наверное, не заметил иронии в предложении, чтобы Фортунато ознакомился с делом о преступлении, которое сам и совершил, но скорее всего он был прав. Есть преступление, которое является реальностью, и есть Дело, в котором реальность оставляет свои окаменелые следы. Две совершенно разные вещи, особенно в Буэнос-Айресе.
– А что с этим североамериканцем? Уотербери. Что мне еще понадобится о нем знать?
– Не так уж много. По-видимому, он был каким-то журналистом, но не очень известным. У него были трудности с деньгами, потому он и приехал сюда. Наверное, у него был какой-то план. – Шеф отвел глаза в сторону, потом снова поглядел на Фортунато. – Можешь остальное разузнать у этой гринго, когда она приедет. Будешь выглядеть еще искреннее. – Шеф выбрал очередной орешек из стоявшего перед ним блюдечка. – Это не так уж трудно, Мигель. Походи с недельку со своим идиотским выражением, и все образуется само собой. – Он повеселел. – Знаешь что, в следующий уик-энд в «Эль-Вьехо» Альмасен поет Сориано. Своди сеньору доктор послушать настоящее буэнос-айресское танго, научи ее нескольким па. У нее весь этот идиотизм вылетит из головы.
--------------------------------------------------------------

                               
Категория: Субъективные предпочтения
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск

Меню сайта

Чат

Статистика

Онлайн всего: 65
Гостей: 63
Пользователей: 2
Marfa, voronov

 
Copyright Redrik © 2016