Пятница, 31.03.2017, 01:35
TERRA INCOGNITA

Сайт Рэдрика

Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная » Криминальное Чтиво » Субъективные предпочтения

Матильде Асенси / Последний Катон
03.03.2017, 18:42
Красивые вещи, произведения искусства, священные предметы, как и мы, испытывают на себе безжалостное воздействие времени. С того самого момента, когда их создатель-человек, сознавая или нет их гармонию с бесконечностью, ставит в них последнюю точку и вручает их миру, для них начинается жизнь, которая с течением веков тоже приближает их к старости и смерти. Тем не менее то самое время, которое нас старит и уничтожает, придает им новый вид красоты, достичь которую немыслимо для человеческой старости; ни за что на свете не хотелось бы мне увидеть отстроенный Колизей со всеми стенами и трибунами в идеальном состоянии, и за раскрашенный кричащими красками Парфенон или Нику Самофракийскую с головой я не дала бы ни гроша.
Глубоко погрузившись в свою работу, я бессознательно плавала в этих мыслях, поглаживая подушечками пальцев один из шершавых уголков лежавшего передо мной пергамента. Я была настолько увлечена этим занятием, что не услышала, как постучал в дверь доктор Уильям Бейкер, секретарь архива. Не услышала я, и как он повернул ручку и заглянул внутрь; в общем, когда я опомнилась, он уже стоял в дверях лаборатории.
— Доктор Салина, — пробормотал Бейкер, не решаясь переступить через порог, — преподобный отец Рамондино обратился ко мне, чтобы я попросил вас немедленно прийти к нему в кабинет.
Я подняла глаза от пергаментов и сняла очки, чтобы лучше видеть секретаря, на лице которого была написана такая же растерянность, как и на моем. Бейкер был низеньким коренастым американцем из тех, что благодаря своим генетическим корням без труда могут сойти за уроженцев юга Европы, с толстыми стеклами очков в роговой оправе и редкими, не то светлыми, не то серыми волосами, которые он старательно зачесывал так, чтобы они, насколько это возможно, закрывали голую и блестящую кожу его черепа.
— Простите, доктор, — ответила я, широко открыв глаза, — не могли бы вы повторить то, что сказали?
— Преподобнейший отец Рамондино хочет видеть вас в своем кабинете как можно скорее.
— Префект хочет видеть… меня? — не могла я поверить известию; Гульельмо Рамондино, второй человек в тайном архиве Ватикана, был главным управляющим архива после его высокопреосвященства монсеньора Оливейры, и случаи, когда он требовал к себе в кабинет одного из нас, работников архива, можно было по пальцам пересчитать.
Бейкер изобразил слабую улыбку и кивнул.
— И вы знаете, для чего он хочет меня видеть? — испуганно спросила я.
— Нет, доктор Салина, но, несомненно, это что-то крайне важное.
Произнеся это и продолжая улыбаться, он закрыл дверь и исчез. К этому времени у меня были уже налицо все признаки того, что в просторечии называется неудержимым ужасом: потели руки, пересохло во рту, появилась тахикардия и затряслись ноги.
Как могла, я встала с банкетки, погасила лампу и с болью обвела взглядом два прекраснейших раскрытых византийских кодекса, покоившихся на моем столе. Последние шесть месяцев своей жизни я посвятила тому, чтобы с помощью этих манускриптов воссоздать знаменитый утерянный текст «Панегирика» святого Никифора, и уже была близка к завершению работы. Я покорно вздохнула… Вокруг меня стояла полная тишина. Моя маленькая лаборатория, оборудованная старым деревянным столом, парой длинноногих банкеток, распятием на стене и множеством заставленных книгами полок, находилась на четвертом подземном этаже и была частью Гипогея, хранилища тайного архива, доступ в которое имеет только очень ограниченное число людей; невидимой части Ватикана, не существующей для мира и истории. Многие историки и исследователи отдали бы полжизни за то, чтобы ознакомиться с каким-либо из документов, которые прошли через мои руки за последние восемь лет. Но даже простое предположение о том, что посторонний церкви человек мог бы получить разрешение, необходимое, чтобы сюда попасть, было полным абсурдом: никогда ни одному мирянину не удавалось попасть в Гипогей и, уж конечно, никогда не удастся.
На моем столе, кроме подставок для книг, гор тетрадей с записями и низковольтной (чтобы избежать нагревания пергаментов) лампой, лежали бистури, резиновые перчатки и папки, набитые фотографиями высокого разрешения самых запорченных страниц византийских кодексов. С одного края деревянного стола торчала изогнутая, как гусеница, состоящая из множества сегментов длинная ручка лупы, а с нее, раскачиваясь, в свою очередь, свешивалась большая рука из красного картона с наклеенными звездами; эта рука была моим сувениром с последнего, пятого, дня рождения маленькой Изабеллы, самой любимой моей племянницы из всех двадцати пяти отпрысков, которых шестеро из моих восьми братьев и сестер принесли в стадо Господне. Я чуть улыбнулась, вспомнив потешную Изабеллу: «Тетя Оттавия, тетя Оттавия, дай я хлопну тебя красной рукой!»
Префект! Боже мой, меня ждет префект, а я тут застыла как статуя и вспоминаю про Изабеллу! Я торопливо сняла белый халат, повесила его за воротник на приклеенный к стене крючок и, выудив бедж, на котором рядом с моей жуткой фотографией красовалась большая «С», вышла в коридор и закрыла дверь в лабораторию. Мои помощники работали рядом за столами, вытянувшимися вряд на добрых пятьдесят метров, до дверей лифта. По другую сторону железобетонной стены вспомогательный персонал вновь и вновь архивировал сотни, тысячи записей и дел, связанных с церковью, ее историей, ее дипломатией и ее деятельностью со II века до наших дней. Некоторое представление о хранимой здесь информации можно было получить, исходя из факта, что полки тайного архива Ватикана тянулись более чем на двадцать пять километров. Официально в архиве хранились документы лишь последних восьми веков; однако под его опекой находилась и предыдущая тысяча лет (которую можно было найти только на третьем и четвертом подземных этажах повышенной секретности). Найденные при археологических раскопках или поступившие из приходов, монастырей, соборов, а также из старинных архивов замка Святого Ангела или Апостольского дворца с момента поступления в тайный архив эти ценные документы больше не видели солнечного света, который наряду с другими не менее опасными вещами мог бы уничтожить их навсегда.
Быстрым шагом я дошла до лифтов, остановившись, однако, на минуту, чтобы посмотреть на работу одного из моих помощников, Гвидо Буццонетти, который трудился над письмом великого монгольского хана Гуйука, посланным Папе Иннокентию IV в 1246 году. Небольшой флакон без крышки со щелочным раствором стоял в нескольких миллиметрах от его правого локтя, как раз рядом с некоторыми фрагментами письма.
— Гвидо! — испуганно воскликнула я. — Не двигайтесь!
Гвидо с ужасом посмотрел на меня, не решаясь даже вдохнуть. Кровь отлила от его лица и мало-помалу сосредоточивалась в ушах, которые стали похожи на две красные тряпицы, обрамляющие белую плащаницу. Малейшее движение его руки могло разлить раствор на пергаменты, приведя к необратимому повреждению уникального для истории документа. Вся работа вокруг нас остановилась, и тишина была такой, хоть ножом режь. Я взяла флакон, закрыла его и поставила на противоположный конец стола.
— Буццонетти, — прошептала я, сверля его взглядом. — Сию минуту соберите свои вещи и явитесь к вице-префекту.
Никогда я не позволяла у себя в лаборатории такой халатности. Буццонетти был молодым доминиканцем, выпускником ватиканской школы палеографии, дипломатики и архивного дела, специализировавшимся на восточной кодикологии. Я сама два года преподавала ему греческую и византийскую палеографию, прежде чем попросить преподобного отца Пьетро Понцио, вице-префекта архива, предложить ему работу в моей группе. Однако, как бы высоко я ни ценила брата Буццонетти, как бы хорошо ни знала о его огромной компетентности, я не собиралась позволять ему продолжать работу в Гипогее. Наши материалы были уникальными, невозместимыми, и когда через тысячу или через две тысячи лет кто-то захочет ознакомиться с письмом Гуйука Иннокентию IV, у него должна быть возможность это сделать. Все очень просто. Что случилось бы со служащим Лувра, если бы он оставил открытую банку с краской на раме «Джоконды»?.. С тех пор, как я возглавляла реставрационную и палеографическую лабораторию тайного архива Ватикана, я никогда не позволяла таких промахов в своей группе, об этом знали все, и не собиралась позволять их теперь.
Нажимая кнопку лифта, я прекрасно осознавала, что мои помощники не очень-то меня любят. Уже не впервые я чувствовала спиной их полные упрека взгляды, так что не позволила себе думать, что из уважения они на моей стороне. Однако я не считала, что руководство лабораторией восемь лет назад мне доверили для того, чтобы я добивалась любви моих подчиненных или моих начальников. Меня глубоко печалила необходимость уволить брата Буццонетти, и только я знала, как я буду мучиться в ближайшие месяцы, но именно за принятие таких решений я попала туда, где сейчас находилась.
Лифт бесшумно остановился на четвертом подземном этаже и открыл двери, впуская меня внутрь. Я вставила в панель ключ доступа, провела своей карточкой по электронному считывающему устройству и нажала на ноль. Через несколько секунд солнечный свет, потоками льющийся через большие окна здания со стороны двора Святого Дамасо, словно нож, проник в мой мозг, ослепив и ошеломив меня. Искусственная атмосфера нижних этажей притупляла чувства и лишала возможности отличить ночь ото дня, так что, погружаясь в важную работу и совершенно не замечая течения времени, я не раз удивлялась, покидая здание архива с первыми лучами зари следующего дня. Все еще моргая, я рассеянно посмотрела на наручные часы; был ровно час дня.
К моему изумлению, вместо того, чтобы спокойно ждать меня в своем кабинете, преподобнейший отец Гульельмо Рамондино разгуливал из угла в угол громадного вестибюля, всем своим видом выражая нетерпение.
— Доктор Салина, — пробормотал он, на ходу пожимая мне руку и направляясь к выходу, — пожалуйста, пройдите со мной. Времени у нас очень мало.
Сейчас март, и в это утро в саду Бельведер было жарко. Туристы жадно уставились на нас из окон коридоров пинакотеки, будто мы — экзотические животные в экстравагантном зоопарке. Я всегда чувствовала себя неловко в открытых для посетителей частях Города, и больше всего меня нервировало, когда я поднимала взгляд к любой точке выше моей головы и натыкалась на нацеленный на меня объектив фотоаппарата. К сожалению, некоторым прелатам нравится выставлять напоказ свой статус жителя самого маленького в мире государства, и отец Рамондино был одним из них. Под пальто нараспашку он был облачен в одежды священнослужителя, и его внушительная фигура ломбардского крестьянина была видна за несколько километров. Он старательно провел меня по самым близким к туристическому маршруту местам до помещений государственного секретариата на первом этаже Апостольского дворца, и, рассказывая, что нас лично примет его высокопреосвященство кардинал Анджело Содано, с которым, по его словам, его связывала старая добрая дружба, он расточал направо и налево лучезарные улыбки, будто шел в провинциальной процессии в Пасхальное воскресенье.
Стоявшие на входе в дипломатическую службу Святого Престола швейцарские гвардейцы даже не моргнули, когда мы прошли мимо них. Чего не скажешь о секретаре-священнике, обязанном вести учет всех входящих и выходящих, который тщательно записал в свою учетную книгу наши имена, должности и род занятий. «Действительно, — подтвердил он, встав, чтобы провести нас по длинным коридорам, окна которых выходили на площадь Святого Петра, — государственный секретарь ждет вас».
Пока я шагала рядом с префектом, хоть я и старалась не подавать виду, меня не покидало ощущение, что сердце мое сжимает стальной кулак: несмотря на то что я знала, что причина, вызвавшая всю эту странную ситуацию, не могла быть связана с ошибками в моей работе, я мысленно перебирала все сделанное за последние месяцы в поисках какого-нибудь возможного промаха, который заслуживал бы выговора от самых высоких чинов церковной иерархии.
Секретарь-священник наконец остановился в одном из залов, ничем не примечательном, таком же, как и все остальные, с такими же мотивами орнамента и такими же фресками на стенах, и попросил нас минуту подождать, после чего исчез за легкими и хрупкими, словно сделанными из сусального золота дверями.
— Доктор, вы знаете, где мы находимся? — нервничая, спросил меня префект, на губах которого красовалась улыбочка, изображавшая глубочайшее удовлетворение.
— Более или менее да, преподобный отец… — ответила я, внимательно глядя по сторонам. Здесь по-особому пахло, как будто свежевыглаженным, горячим бельем и еще лаком и воском.
— Это канцелярия второй секции государственного секретариата, — движением подбородка он обвел все пространство, — отдела, который занимается дипломатическими связями Святого Престола с остальным миром. Возглавляет его архиепископ-секретарь монсеньор Франсуа Турнье.
— Конечно, монсеньор Турнье! — уверенно согласилась я.
Я понятия не имела, кто это, но имя было мне немного знакомым.
— Здесь, доктор Салина, легче всего убедиться в том, что духовная власть церкви превыше правительств и границ.
— А зачем пришли сюда мы, преподобный отец? Наша работа никак не связана с такими вещами.
Он в замешательстве посмотрел на меня и понизил голос:
— Точную причину я назвать вам не могу… Как бы там ни было, могу вас уверить, что речь идет о деле самого высокого уровня.
— Но, преподобный отец, — упрямо не отставала я, — я работаю по контракту в тайном архиве. Любое дело самого высокого уровня должно обсуждаться с вами как с префектом или с его высокопреосвященством монсеньором Оливейрой. Что здесь делаю я?
Он посмотрел на меня так, что стало ясно: ответа у него нет, и, ободряюще похлопав меня по плечу, отошел, чтобы присоединиться к группе высокосановных священников, которые стояли у окон, ловя теплые солнечные лучи. Только тогда я поняла, что запах свежевыглаженного белья исходил от этих прелатов.
Уже подходило время обеда, но это, похоже, никого не волновало; в коридорах и кабинетах кипела бурная деятельность, и по всем углам туда-сюда постоянно сновали священнослужители и миряне. Мне никогда раньше не доводилось бывать в таком месте, так что я с восхищением отметила невероятную пышность залов, элегантность мебели, невообразимую ценность находившихся здесь картин и предметов интерьера. Лишь полчаса назад я сидела за работой, одна и в полной тишине, в своей маленькой лаборатории, в своем белом халате и очках, а теперь я нахожусь в месте, которое, похоже, является одним из важнейших мировых центров власти, и меня окружают самые высокопоставленные представители международной дипломатии.
Вдруг послышался скрип открываемой двери и шум голосов, который заставил всех присутствовавших повернуть головы. В ту же минуту в главном коридоре, смеясь и что-то выкрикивая, появилась большая и шумная группа журналистов с телекамерами и диктофонами. Большинство из них были иностранцами, в основном европейцами и африканцами, но итальянцев тоже было немало. За несколько секунд нашу залу наводнило около сорока или пятидесяти репортеров. Некоторые начали здороваться со священниками, епископами и кардиналами, которые, как и я, расхаживали по зале, другие поспешно направились к выходу. Почти все тайком поглядывали на меня, удивляясь появлению женщины там, где мы были редким явлением.
— Отмел Леманна одним махом! — воскликнул лысый журналист в очках, проходя рядом со мной.
— Ясно, что Войтыла уходить не собирается, — заявил другой, почесывая висок.
— Или ему не дают уйти! — дерзко сказал третий.
Они направились дальше по коридору, и остальные слова затерялись. Председатель конференции епископов Германии Карл Леманн несколько недель назад выступил с опасными заявлениями, утверждая, что, если Иоанн Павел II не в состоянии управлять церковью со всей ответственностью, ему желательно проявить необходимую силу воли для того, чтобы уйти на покой. Эта фраза епископа Майнцского, впрочем, не единственного, кто высказывал подобные пожелания, принимая во внимание слабое здоровье и плохое общее состояние Папы Римского, подействовала на папское окружение как кипящее масло, и, похоже, государственный секретарь кардинал Анджело Содано только что должным образом ответил на подобные высказывания на бурной пресс-конференции. Я с опасением подумала, что в умах бродит смута и что все это не кончится до тех пор, пока Святейший Отец не почиет в мире и новый пастырь твердою рукой не возьмет бразды правления Вселенской церковью.
Из всех дел Ватикана, которые больше всего интересуют общественность, без сомнения, самым захватывающим, самым насыщенным политическими и мирскими последствиями, тем, в котором лучше всего проявляются самые недостойные амбиции римской курии, а также самые неблагочестивые черты представителей Бога на земле, являются выборы нового Папы. К сожалению, мы находились на пороге такого потрясающего события, и Город представлял собой котел, где кишели маневры и махинации разных фракций, желающих усадить на престол Святого Петра своего кандидата. Следует признать, что в Ватикане уже давно царило ощущение временности и конца папства, и хотя меня как дочь церкви и монахиню эта проблема абсолютно не затрагивала, меня как исследователя с рядом подлежащих утверждению и требующих финансирования проектов она касалась весьма непосредственно. Во время правления Иоанна Павла II, отмеченного явными консервативными тенденциями, проводить определенные исследовательские работы было просто невозможно. В глубине души мне страстно хотелось, чтобы новый Святой Отец был человеком с более открытыми взглядами на жизнь и меньше заботился о защите официальной версии истории церкви (под грифом «Секретно. Доступ ограничен» находилось столько материалов!). Однако у меня не было особых надежд на значительное обновление, так как власть, накопленная за более чем двадцать лет кардиналами, назначенными самим Иоанном Павлом II, делала невозможным избрание в конклаве Папы из прогрессистского крыла. Разве что личное вмешательство Святого Духа, решительно настроенного на перемены и готового проявить свое могущественное влияние при таком малодуховном назначении, могло бы повлиять на ситуацию, при которой вероятность избрания нового Папы из консервативной группы была практически абсолютной.
В этот момент к отцу Рамондино подошел священник в черной сутане, сказал ему что-то на ухо, и тот подал мне движением бровей знак, чтобы я готовилась: нас ждали, и мы должны были войти.
Изящные двери бесшумно открылись перед нами, и я, как подобает по протоколу, пропустила префекта вперед. В комнате, в три раза превосходившей по размерам зал ожидания, из которого мы вошли, украшенной зеркалами, золочеными карнизами и фресками, в которых я узнала работу Рафаэля, находился самый маленький кабинетик, который мне доводилось видеть: в глубине, почти незаметный для глаз, на ковре стоял классический письменный стол, а за ним кресло с высокой спинкой — вот и вся мебель. Вдоль стены, однако, под стройными высокими окнами, пропускавшими свет с улицы, оживленно разговаривали несколько священнослужителей, сидевших на маленьких табуретах, скрытых их сутанами. За одним из этих прелатов стоял, не вмешиваясь в разговор, странный молчаливый мирянин с таким воинственным видом, что я ни на минуту не усомнилась, что это военный или полицейский. Он был ужасно высок (больше метра девяноста ростом), грузен и силен, будто каждый день таскал гантели, а на обед жевал стекло, и его светлые волосы были подстрижены так коротко, что едва можно было различить небольшие островки на лбу и на затылке.
При виде нас один из кардиналов, в котором я тут же узнала государственного секретаря Анджело Содано, встал и направился нам навстречу. Он был среднего роста, на вид ему было семьдесят с небольшим, его лицо венчал широкий лоб, образовавшийся вследствие малозаметной лысины, а напомаженные белые волосы были скрыты под кардинальской шапочкой из пурпурного шелка. На нем были старомодные очки с землистого цвета оправой и большими четырехугольными стеклами, черная сутана с пурпурной отделкой и пуговицами, переливчатый пояс и такие же носки. На его груди выделялся скромный нагрудный золотой крест. Его высокопреосвященство подошел к префекту с широкой дружеской улыбкой, чтобы обменяться с ним приветственными поцелуями.
— Гульельмо! — воскликнул он. — Как я рад снова тебя видеть!
— Ваше высокопреосвященство!
Их обоюдная радость встрече была очевидной. Значит, префект не выдумывал, рассказывая мне о своей старинной дружбе с самым важным лицом в Ватикане (после Папы, конечно). Я была во все большей растерянности и изумлении, словно все это был лишь сон, а не осязаемая действительность. Что же такое случилось, что я оказалась здесь?
Остальными присутствующими, которые тоже внимательно и с интересом наблюдали за сценой, были кардинал-викарий Рима и председатель конференции епископов Италии его высокопреосвященство Карло Колли, спокойный мужчина с приветливым выражением лица; архиепископ-секретарь второй секции монсеньор Франсуа Турнье (его я узнала по шапочке фиолетового, а не пурпурного, кардинальского, цвета) и молчаливый светловолосый воин, хмуривший прозрачные брови так, будто он был глубоко недоволен происходящим.
Вдруг префект обернулся ко мне и подвел меня за плечо поближе, так что я оказалась на одной линии с ним, перед государственным секретарем.
— Ваше высокопреосвященство, это доктор Оттавия Салина, — представил он меня; Содано в считанные секунды окинул меня взглядом с головы до ног. Хорошо хоть в этот день я была одета прилично: в красивую серую юбку и комплект из джемпера и кофты теплого розового цвета. «Лет тридцать восемь — тридцать девять, неплохо выглядит, — наверное, думал он, — приятное лицо, короткие черные волосы, черные глаза, средний рост».
— Ваше высокопреосвященство… — прошептала я, приседая в поклоне, чтобы, склонив голову в знак уважения, поцеловать перстень, который поднес к моим губам государственный секретарь.
— Доктор, вы монахиня? — спросил он вместо приветствия. У него был небольшой пьемонтский акцент.
— Сестра Оттавия, ваше высокопреосвященство, — поспешно пояснил префект, — принадлежит к ордену Блаженной Девы Марии.
— А почему она в мирской одежде? — спросил вдруг со своего места архиепископ-секретарь второй секции монсеньор Франсуа Турнье. — Разве ваш орден, сестра, не носит монашеских облачений?
Это было сказано крайне оскорбительным тоном, но я не собиралась поддаваться запугиванию. За столько лет жизни в Городе я была в подобной ситуации бесконечное число раз и уже закалилась в тысячах баталий за честь моего пола. Я взглянула ему прямо в глаза и ответила:
— Нет, монсеньор. Мой орден перестал использовать монашеские одеяния после Второго Ватиканского Собора.
— А, после Собора!.. — с явным неудовольствием пробормотал он. Монсеньор Турнье был очень видным мужчиной, настоящим кандидатом, по крайней мере внешне, на пост главы церкви, одним из щеголей, которые всегда чудесно выходят на фотографиях. — «Прилично ли жене молиться Богу с непокрытою головою?» — спросил он вслух, цитируя Первое послание святого Павла к коринфянам.
— Сестра Оттавия, монсеньор, — заметил префект в качестве оправдания, — является доктором наук в области палеографии и истории искусства и, кроме того, обладает многими другими научными званиями. Она уже восемь лет возглавляет реставрационную и палеографическую лабораторию тайного архива Ватикана, преподает в ватиканской Школе палеографии, дипломатики и архивного дела и имеет многочисленные международные премии за исследовательские труды, в том числе и престижную премию Гетти, монсеньор, лауреатом которой она стала дважды, в 1992-м и 1995 году.
— Вот как! — удовлетворенно воскликнул государственный секретарь кардинал Содано, беззаботно присаживаясь рядом с Турнье. — Ну вот… Поэтому, в сущности, вы и здесь, сестра, поэтому мы просили о вашем присутствии на этом совещании.
Все смотрели на меня с явным любопытством, но я выжидательно молчала, чтобы за мои слова архиепископ-секретарь не процитировал в мою честь фрагмент из святого Павла, гласящий: «Жены ваши в церквах да молчат; ибо не позволено им говорить». Я подумала, что монсеньор Турнье, да и все остальные присутствующие наверняка ставят намного выше меня монашек, находящихся у них в услужении, которых у каждого из присутствующих должно было быть по крайней мере три или четыре, или польских монахинь Святейшего Сердца Иисуса, носящих рясы и похожие на козырек крыши головные уборы, готовящих для Его Святейшества, убирающих у него в покоях и заботящихся о том, чтобы его одежда всегда сверкала; или сестер из конгрегации Благочестивых учениц Божественного Учителя, которые работали в Городе Ватикане телефонистками.
— Теперь, — продолжил его высокопреосвященство Анджело Содано, — архиепископ-секретарь монсеньор Турнье объяснит вам, зачем вас позвали, сестра. Гульельмо, иди сюда, — сказал он префекту, — сядь со мной. Монсеньор, слово вам.
Монсеньор Турнье спокойно встал с табурета с уверенностью, которой обладают лишь те, кто знает, что их внешний вид без труда прокладывает им путь везде в этой жизни, не глядя, протянул руку в сторону светловолосого солдата, который дисциплинированным жестом вручил ему толстую папку черного цвета. В желудке у меня все перевернулось, и на мгновение я подумала, что, что бы именно я ни сделала плохого, это должно было быть что-то совершенно ужасное, и я наверняка выйду из этого кабинета с пособием по увольнению в кармане.
— Сестра Оттавия, — начал монсеньор; голос его был низким и гнусавым, и он старался не смотреть на меня, — в этой папке вы найдете фотографии, которые мы могли бы назвать… как? Конечно, невиданными. До того, как вы рассмотрите их, мы должны сообщить вам, что на них — тело недавно погибшего мужчины, эфиопа, личность которого нами еще с точностью не установлена. Вы увидите, что это увеличенные снимки некоторых частей его тела.
-----------------------------------------------------------
rtf   fb2   epub
Категория: Субъективные предпочтения
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск

Меню сайта

Чат

Статистика

Онлайн всего: 13
Гостей: 12
Пользователей: 1
Доктор

 
Copyright Redrik © 2017