Суббота, 10.12.2016, 13:47
TERRA INCOGNITA

Сайт Рэдрика

Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная » Криминальное Чтиво » Субъективные предпочтения

Мэри Д. Расселл / Птица малая
14.08.2016, 19:19
Это можно было предвидеть — по крайней мере так казалось теперь, задним числом. Все в истории Ордена иезуитов говорило об умелых и эффективных действиях в сфере исследований и познания. В период, который европейцам было угодно назвать Веком Открытий, иезуиты никогда не отставали больше, чем на год или два, от людей, первыми столкнувшимися с неведомым, — на самом деле иезуиты часто были авангардом исследователей.
Организации Объединенных Наций потребовались годы, чтобы прийти к решению, которое Орден иезуитов принял за десять дней. В Нью-Йорке дипломаты долго и напряженно, со многими перерывами, дебатировали, имеет ли смысл и ради чего тратить человеческие ресурсы, пытаясь установить контакт с миром, который станет известен как Ракхат, — когда на Земле столько насущных проблем. В Риме спрашивали, не зачем или надо ли, но как скоро можно отправить миссию и кого послать.
Орден не просил разрешения на полет ни у одного из светских правительств. Он действовал по своим правилам, своими средствами и волею папы. Миссия на Ракхат была не столько секретной, сколько приватной — отличие тонкое, недостаточное, чтобы Орден не чувствовал себя обязанным давать объяснения или оправдываться, когда несколькими годами позже об этом стало известно миру.
Ученые-иезуиты летели изучать, а не обращать в веру. Они летели потому, что надеялись узнать и полюбить других детей Бога. Они летели по той же причине, по какой иезуиты всегда уходили к дальним границам человеческого познания. Они летели ad majorem Dei gloriam: к вящей славе Божьей.
Они не собирались причинять вред.

Рим: декабрь, 2059
Седьмого декабря 2059 года, посреди ночи, Эмилио Сандоса выписали из инфекционной палаты больницы Сальватора Мунди и в хлебном фургоне доставили в резиденцию иезуитов, расположенную на Борго Санто Спирито в доме номер пять, откуда до Ватикана несколько минут ходьбы — через площадь Святого Петра. На следующий день представитель иезуитов, игнорируя выкрикиваемые вопросы и гул негодования, выступил с коротким заявлением перед разочарованной и сердитой толпой журналистов, собравшейся за массивной дверью дома номер пять.
— Насколько нам известно, — сказал он, — отец Эмилио Сандос — единственный, кто выжил из миссии иезуитов на Ракхате. Мы еще раз выражаем нашу признательность ООН, Консорциуму по контактам и Отделу астероидных разработок корпорации Обаяши, сделавшим возможным возвращение отца Сандоса. Мы не располагаем дополнительными сведениями о судьбе членов экипажа корабля, посланного Консорциумом по контактам, и молимся за их благополучие. В настоящий момент отец Сандос слишком болен, чтобы его расспрашивать, и его выздоровление, как ожидается, займет месяцы. До тех пор не может быть никаких новых комментариев по поводу миссии иезуитов или заявления Консорциума по контактам о поведении отца Сандоса на Ракхате.
Это было просто попыткой выиграть время.
То, что отец Сандос болен, было, разумеется, правдой. Все его тело расцвечивали пятна спонтанных кровоизлияний — там, где стенки мельчайших кровеносных сосудов лопнули, выплеснув содержимое под кожу. Десны перестали кровоточить, но, наверное, пройдет немало времени, прежде чем он сможет нормально есть. И в конце концов нужно было что-то делать с его руками.
Однако сейчас, из-за истощения, цинги и анемии, он спал по двадцать часов в сутки. А когда бодрствовал, лежал без движения, свернувшись, точно зародыш, и почти столь же беспомощный.
Дверь его маленькой комнаты в эти первые недели почти всегда держали открытой. Однажды, несмотря на предупреждение персонала больницы, брат Эдвард Бер закрыл ее, чтобы отца Сандоса не беспокоили во время полировки пола в коридоре. Сандос вдруг проснулся и обнаружил, что его заперли. Больше брат Эдвард не делал такой ошибки.
Винченцо Джулиани, Генерал Ордена иезуитов, каждое утро приходил проведать больного. Он понятия не имел, сознает ли Сандос, что за ним наблюдают; и это ощущение было знакомым. В ранней юности, когда отец Генерал был просто Винсом Джулиани, он восхищался Эмилио Сандосом, на год опережавшим Джулиани в десятилетнем обучении священников. Странный парень — этот Сандос. Загадочный человек. Винченцо Джулиани сделал карьеру благодаря умению понимать людей, но Сандоса не понимал никогда.
Вглядываясь в Эмилио, ныне больного и почти безгласного, Джулиани знал, что в ближайшее время Сандос вряд ли выдаст свои секреты. Это не удручало его. Винченцо Джулиани был терпеливым человеком. Нужно быть терпеливым, чтобы преуспевать в Риме, где время мерялось не веками, но тысячелетиями, где терпение и дальновидность всегда определяли политическую жизнь. Этот город дал свое имя могуществу терпения: романита.  Романита исключает эмоции, торопливость, сомнения. Романита ждет, ловит момент и действует без пощады, когда приходит нужное время. Романита зиждется на абсолютной вере в конечный успех, а исходит из единственного принципа: «Cunctando regitur mundus» — «Выжидая, один покоряет всех».
Поэтому даже спустя шестьдесят лет Винченцо Джулиани не испытывал раздражения из-за того, что не может понять Эмилио Сандоса, а лишь предвкушал грядущее удовольствие, когда это ожидание будет вознаграждено.

Во время торжеств по случаю Дня невинных младенцев, через три недели после прибытия Эмилио в дом номер пять, личный секретарь отца Генерала связался с отцом Джоном Кандотти.
— Сандос уже достаточно здоров, чтобы встретиться с вами, — сообщил Йоханнес Фолькер. — Будьте здесь в два.
«Будьте здесь в два!» — раздраженно повторял про себя Джон, шагая к Ватикану из приюта, где ему только что выделили душную комнатку с видом на римские стены — камень всего в дюймах от бессмысленного окна. Кандотти уже пару раз общался с Фолькером и невзлюбил австрийца с самого начала. На самом деле Джону Кандотти не нравилось в нынешней ситуации почти все.
Во-первых, он не понимал, зачем его привлекли к этому делу. Ни юрист, ни ученый, Джон Кандотти был вполне доволен тем, что пребывал на менее престижной половине иезуитской сентенции «публичность или приход», и по уши увяз в подготовке рождественской программы для средней школы, когда начальство связалось с ним и приказало в конце этой недели лететь в Рим. «Отец Генерал хочет, чтобы вы помогли Эмилио Сандосу», — вот и все, что ему сказали. Конечно, Джон слышал о Сандосе. Все слышали о Сандосе. Но Джон не представлял, какая от него может быть польза этому человеку. А когда просил разъяснений, ни от кого не мог добиться прямого ответа. У него не было опыта в подобных делах — коварство и двуличие не культивировали в Чикаго.
А затем — сам Рим. На импровизированной прощальной вечеринке все были так взволнованны из-за него. «Рим, Джонни!» Вся тамошняя история, эти великолепные церкви, искусство. Он тоже был взволнован — кретин. Что он понимал?
Джон Кандотти был рожден для плоской земли, прямых линий, квадратных городских кварталов — ничто в Чикаго не готовило его к реалиям Рима. Хуже всего было, когда Джон видел здание, куда хотел попасть, а улица, где он находился, изгибалась в сторону от цели, уводя к еще одной восхитительной площади с еще одним прекрасным фонтаном, чтобы загнать в еще одну аллею, ведущую в никуда. Еще один час, попавший в ловушку холмов и кривых улиц, пропахших кошачьей мочой и томатным соусом. Джон ненавидел блуждать и блуждал всегда. Он ненавидел опаздывать и опаздывал постоянно. Первые пять минут каждого разговора Джон просил прощения за опоздание, а его римские знакомые уверяли, что все в порядке.
Тем не менее он ненавидел это, а поэтому шел все быстрей, пытаясь для разнообразия попасть в резиденцию иезуитов вовремя, и собирал эскорт детей, шумливых и несносных, в восторге насмехавшихся над этим костлявым, носатым, наполовину лысым человеком в развевающейся сутане.

— Простите, что заставил ждать, — Джон Кандотти повторял свое извинение каждому, кого встречал на пути к комнате Сандоса, и наконец самому Сандосу, когда брат Эдвард Бер впустил его внутрь, оставив наедине с больным. — Толпа снаружи все еще огромна. Они когда-нибудь уйдут?… Я — Джон Кандотти. Отец Генерал просил меня помочь при слушании дела. Рад встретиться с вами.
Машинально он протянул руку. И с неловкостью убрал ее, когда вспомнил.
Сандос не поднялся из кресла, поставленного возле окна, и поначалу не хотел или не мог смотреть в сторону Кандотти. Джон видел архивные снимки Сандоса, но тот оказался гораздо меньше ростом, чем он представлял, и значительно более худым; старше, но не настолько, как ожидалось. Как там считали? Семнадцать лет занял путь туда, почти четыре года на Ракхате, семнадцать лет Сандос добирался обратно, но все это с поправкой на релятивистский эффект из-за полета при околосветовой скорости. Родившемуся на год раньше отца Генерала, которому сейчас под восемьдесят, Сандосу было, по оценкам физиков, примерно сорок пять. Судя по его виду, некоторые из этих лет оказались трудными.
Молчание затянулось. Стараясь не глазеть на руки Сандоса, Джон прикидывал, не лучше ли ему просто уйти. Еще слишком рано, думал он. Фолькер, наверное, свихнулся.
Затем наконец он услышал вопрос Сандоса:
— English?
— Американец, святой отец. Брат Эдвард англичанин, но я — американец.
— Нет, — сказал Сандос после паузы. — La lengua. English.
Джон с удивлением сообразил, что понял неверно.
— Да, я немного говорю по-испански, — если вам так удобнее.
— Это был итальянский, creo. Antes… раньше, я имею в виду. В больнице. Сипадж си йо…
Сандос умолк, близкий к тому, чтобы расплакаться, но сдержался и медленно произнес:
— Было бы лучше… если б я слышал… только один язык. Английский подойдет.
— Конечно. Нет проблем. Будем держаться английского, — сказал потрясенный Джон. Никто его не предупредил, что Сандос настолько не в себе. — Я ненадолго, святой отец. Хотел лишь представиться и поглядеть, как ваши дела. Нет нужды спешить с подготовкой к слушаниям. Я уверен, что их можно отложить, пока вы не выздоровеете достаточно, чтобы…
— Чтобы сделать что? — спросил Сандос, впервые посмотрев на Кандотти.
Глубокие морщины на лице, нос с горбинкой и широкие скулы, явно указывавшие на индейских предков, — воплощение стоицизма. Джон Кандоти не мог вообразить этого человека смеющимся.
«Чтобы защищать себя», — собирался ответить Джон. Но это прозвучало бы нехорошо.
— Чтобы объяснить, что произошло.
Тишина внутри резиденции была особенно заметна у окна, откуда доносился нескончаемый городской шум. Женщина по-гречески бранила ребенка. Туристы и репортеры слонялись вокруг, перекрикивая постоянный гул всегдашних ватиканских толп и транспорта. Дабы Вечный Город не развалился на куски, не прекращались ремонтные работы — орали строители, скрежетали машины.
— Мне нечего сказать. — Сандос снова отвернулся. — Я покину Орден.
— Отец Сандос… святой отец, вы ведь не ждете, что Орден позволит вам уйти, так и не получив разъяснений, что же там произошло. Возможно, вам не хочется участвовать в слушаниях, но все, что может произойти здесь, ничто в сравнении с тем, что вам устроят, как только вы выйдете за эту дверь, — сказал Джон. — Если мы поймем произошедшее, то сможем вам помочь. Сделаем это для вас более легким.
Сандос не ответил, но его профиль, четкий на фоне окна, словно бы затвердел.
— Ладно, подумайте, — продолжил Джон. — Я вернусь через несколько дней, когда вы почувствуете себя лучше, да? Вам что-нибудь принести? Я могу с кем-нибудь связаться для вас.
— Нет, — ответил безжизненный голос. — Спасибо.
Джон подавил вздох и повернулся к двери. Его взгляд скользнул по наброску, сделанному чем-то вроде чернил на чем-то вроде бумаги и лежавшему на маленьком комоде. Несколько Ва Ракхати. Лица, отмеченные достоинством и незаурядным обаянием. Удивительные глаза, обрамленные ресницами, защищающими от яркого солнца. Странно, но даже не будучи знакомым с их стандартами красоты, можно было понять, что эти создания необычайно красивы. Джон Кандотти поднял рисунок, чтобы лучше его рассмотреть. Сандос встал и сделал к нему два быстрых шага.
Сандос был, вероятно, вдвое мельче его, к тому же чертовски болен, но Джон Кандотти, ветеран чикагских улиц, в испуге отпрянул. Ощутив спиной стену, он скрыл свое смущение под улыбкой и положил рисунок обратно на комод.
— Красивая раса, не так ли? — произнес он, пытаясь успокоить Сандоса. — Э-э… люди на картине — ваши друзья, полагаю?
Тот отступил и несколько секунд смотрел на Джона, словно оценивал его реакцию. Свет из окна будто воспламенил волосы Сандоса, а лицо скрыла тень. Если бы в комнате было светлее или Джон Кандотти знал его лучше, он смог бы распознать необычайную торжественность, предварявшую утверждение, которое, по ожиданиям Сандоса, должно вызвать веселость или возмущение. Сандос помедлил, а затем нашел точное слово.
— Коллеги, — вымолвил он наконец.

В конце обычной утренней встречи с отцом Генералом Йоханнес Фолькер закрыл свой ноутбук, но не поднялся, чтобы уйти. Вместо этого он сидел и разглядывал лицо Винченцо Джулиани, пока старик с сосредоточенным видом делал собственные записи о событиях дня, которые они только что обсуждали.
Тридцать четвертый Генерал Ордена иезуитов выглядел внушительно. Огромный мужчина с благородной лысиной, статный и устрашающе сильный, несмотря на возраст. Историк по профессии, политик по натуре, Винченцо Джулиани провел Орден через трудные времена, частично компенсировав ущерб, нанесенный Сандосом. Взяв курс на гидрологию и изучение ислама, он несколько улучшил отношение к иезуитам. Не будь их в Иране и Египте, об этом последнем нападении вообще никто бы не предупредил. Вкладывайте средства в то, во что должно вкладывать, думал Фолькер, терпеливо дожидаясь, пока Джулиани обратит на него внимание.
Вздохнув, отец Генерал посмотрел на своего секретаря, невзрачного человека лет тридцати пяти, склонного к полноте, с волосами цвета старой соломы, облепившими череп. Откинувшись в кресле и сложив руки на животе, Фолькер являл собой живой символ незавершенного дела.
— Ладно, выкладывайте, — раздраженно велел Джулиани. — Говорите, что должны сказать.
— Сандос.
— И что с ним?
— Именно то, что я уже говорил.
Джулиани опять взялся за свои записи.
— Люди начали забывать, — сказал Фолькер. — Возможно, было б лучше для всех, если бы Сандоса убили вместе с остальными.
— Но, отец Фолькер! — сухо произнес Джулиани. — Какая недостойная мысль!
Поморщившись, Фолькер отвел взгляд.
Несколько секунд, положив локти на полированное дерево письменного стола, Джулиани смотрел в окно. Фолькер прав, конечно. Несомненно, жить было бы проще, если б Эмилио благополучно замучили. Сейчас, когда вокруг этого подняли такой шум, Ордену придется выяснять причины провала миссии…
Джулиани растер лицо руками и поднялся.
— Я давно знаю Эмилио, Фолькер. Он хороший человек.
— Он шлюха, — со спокойной точностью сказал Фолькер. — Он убил ребенка. Его место в тюрьме. — Фолькер следил, как Джулиани кружит по комнате, поднимая предметы и сразу кладя их обратно. — По крайней мере у него хватило порядочности, чтобы захотеть уйти. Пусть уходит… прежде чем навредит Ордену еще больше.
Перестав вышагивать, Джулиани посмотрел на Фолькера и произнес:
— Мы не собираемся от него отрекаться. Даже если он сам этого хочет, это неправильно. Более того, это не сработает. Он один из нас — если не в собственных глазах, то в глазах мира.
Джулиани подошел к окну и уставился на толпу репортеров, правдоискателей, просто любопытных.
— И если средства массовой информации продолжают потакать праздным домыслам и беспочвенным предположениям, то мы будем просто придерживаться фактов, — заключил отец Генерал слегка ироничным голосом, приводившим в трепет не одно поколение аспирантов.
Он повернулся, окинув холодным взором своего секретаря, все это время сидевшего с мрачным видом. Голос Джулиани не изменился, но Фолькера обожгли его слова:
— Я не судья для Эмилио, отец Фолькер. Также как и пресса. И так же как Йоханнес Фолькер из Ордена иезуитов.
Эту встречу они завершили одной или двумя деловитыми фразами, однако младший по званию удалился, сознавая, что заступил за рамки дозволенного как в политическом, так и духовном отношении. Фолькер был компетентен и неглуп, но, как это ни странно для иезуита, мыслил полярными категориями: все было для него черным или белым, грехом или добродетелью, Мы против Них.
И все же, думал Джулиани, такие люди могут быть полезны.
Отец Генерал сидел за письменным столом, крутя в пальцах перо. Репортеры считали, что мир имеет право знать правду. Винченцо Джулиани не видел необходимости хоть как-то потворствовать этой иллюзии. С другой стороны, существовал вопрос, что предпринимать в отношении Ракхата. И он чувствовал, что Эмилио нужно подвести к какому-то решению. Иезуиты не в первый раз сталкивались с чужой цивилизацией, и эта миссия была не первой, закончившейся плачевно, а Сандос не был первым священником, который себя опозорил. Нынешняя ситуация была прискорбной, но не безнадежной.
Его можно спасти, думал Джулиани упрямо. У нас не так много священников, чтобы мы могли с легкостью его списать. Проклятье, он же один из нас! И разве мы вправе объявлять, что миссия провалилась? Возможно, семена были посеяны. Бог знает.
Тем не менее обвинения против Сандоса и остальных были очень серьезными.
--------------------------------------------------------------

                               
Категория: Субъективные предпочтения
Всего комментариев: 5
1 Доктор   (14.08.2016 20:50)
Есть у меня в бумаге. Сюжет крышесносящий: иезуиты в космосе.

2 Lich   (19.08.2016 19:04)
"С тех пор как Гувер стал президентом - меня ничто больше не удивляет!" (с) "Фантастическая сага" :-)

3 Marfa   (26.08.2016 10:37)
Симмонс со своими Гиперионом и Эндомионом все-таки был первым)

4 Доктор   (01.09.2016 10:40)
В Гиперионе там немного по другому.

5 Спика   (20.10.2016 15:51)
Понравилась книжка. С концовкой не согласна....слишком бодро.

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск

Меню сайта

Чат

Статистика

Онлайн всего: 25
Гостей: 24
Пользователей: 1
Helen

 
Copyright Redrik © 2016