Среда, 07.12.2016, 23:12
TERRA INCOGNITA

Сайт Рэдрика

Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная » Криминальное Чтиво » Субъективные предпочтения

Роберт Рик МакКаммон / Река духов
08.08.2016, 19:36
Человек был таким огромным, что больше напоминал гору с утёсоподобными плечами. Его щедро подрумяненное на солнце лицо было похоже, скорее, на нелепую заплатку из плоти над непослушной угольно-черной бородой, доходившей до середины его рубашки табачного оттенка. Из уважения к этикету, находясь в помещении, он снял свою потрепанную серую треуголку, и теперь копна спутанных, смазанных медвежьим жиром волос торчала во все стороны, как нечесаная грива сумасшедшего. Пах он едва ли лучше дохлого медведя, посему привлек внимание не менее полудюжины жирных зеленых мух, хотя, казалось, даже они готовы были потерять сознание от смрада, оказавшись поблизости.
Стоило ему отодвинуть занавес, оставить позади наполненный пением цикад сад и войти в зал, освещенный мягким светом свечей, как играющая музыка тут же прекратилась: смолкли звуки скрипки, виолончели, клавесина, стихли ритмичные трещотки а вместе с тем мгновенно остановились и кружившие по до блеска натертому дощатому полу в танце люди. Взгляды всех присутствующих тотчас же обратились к этому грузному пришельцу, посмевшему ступить своими грязными башмаками на тот же самый пол. Те, кто предполагал, что может произойти, перевели дыхание и настороженно зашептались, попеременно указывая на молодого человека по имени Мэтью Корбетт, стоявшего посреди зала рядом с самой прекрасной девушкой в мире.
Пристальный взгляд человекоподобной горы изучил наполненный мерцанием свечей зал: с потолка свисали транспаранты из белой и красной бумаги; поблизости от пришельца располагался длинный стол, на котором размещалась приготовленная специально для этого вечера снедь: две жареных индейки в устричном соусе, жареный поросенок с грибами и беконом, окунь, сделанный на углях, крабовое мясо, молодой картофель, и множество других блюд: овощей, сластей и солений. На подносах стояли бутылки французского вина и бочонки эля из Каролины. Сверкали бокалы, комната полнилась легкой и приятной музыкой, оживленными беседами, смехом и ритмичным перестуком каблуков танцующих — ровно до той поры, пока сквозь занавес сюда не прорвался чернобородый бык с копной эбеновых сальных волос. Теперь же в окутанном тишиной помещении изредка вспыхивал лишь быстро стихающий шепот и жадное жужжание мух, круживших вокруг смердящей гривы.
— О, нет! — воскликнула самая прекрасная девушка в мире, резко став справа от Мэтью, обхватив его руку и повторив, будто могла таким образом отпугнуть ужасное чудовище. — О, нет!
Чудовище, однако, лишь усмехнулось, и усмешка эта прорезала пространство, как стремительная лошадиная упряжка, несущаяся по ветру. Его серые со стальным отливом глаза уже отыскали свой приз.
Мэтью почувствовал, как его прекрасная спутница напряженно сжалась, и успокаивающе коснулся ее руки.
— Тише, все хорошо, — сказал он — блистательный в своем винно-красном сюртуке и белой рубашке с высоким стоячим воротником, украшенным испанским кружевом. — Эм… кто это?
Не в силах отвести испуганного взгляда своих фиалковых глаз от лика, воплощающего в себе само насилие, она зашептала:
— Этот человек собирается убить вас.
— Что, простите? — переспросил Мэтью, решив, что, скорее всего, ослышался.
Чудовищная гора сдвинулась, и, казалось, лишь это движение заставило стоявших до сего момента неподвижно танцоров зашевелиться и спешно расступиться. Сапоги застучали по полу, словно отбивая похоронную барабанную дробь. Музыканты — хотя на сцене они были в относительной безопасности — настороженно отодвинулись к стене, которую украшал гобелен, изображавший двойственную природу представления: комедию и трагедию — прежде на этой сцене выступала труппа артистов Чарльз-Тауна. Тем временем отбиваемый сапогами барабанный бой беспорядочно продолжался, а вновь прибывший на вечеринку незваный гость зловещими шагами приближался к центру зала, пока угрожающе не навис над Мэтью Корбеттом.
— Только не снова! — воскликнула Пандора Присскитт, и ее красные губы умоляюще поджались. Гнев в ее фиалковых глазах на миловидном лице смешался с мольбой. — Пожалуйста! Я умоляю тебя!
Мужчина покачал головой, всем своим видом напоминая демона, явившегося на Судный День.
— Умолять бессмысленно, — его утробный голос словно бы провалился в глубокую яму на каменистой дороге. — Будет сделано то, что до̀лжно.
Мэтью не понравилось, как это прозвучало.
— Что должно быть сделано? — обратился он к Пандоре, и голос его, несмотря на усилия сохранить его ровным, едва заметно дрогнул.
— Ты, — ответил огромный чернобородый человек, ткнув своим толстым пальцем с грязным ногтем в грудь Мэтью. — Должен умереть.
— Это… необходимо?
— Неизбежно, — ответствовало чудовище. — Итак. Перейдем к делу.
Он сунул руку в карман своего длинного видавшего виды плаща — который, как счел Мэтью, явно не приходился по сезону в эту жаркую пятничную ночь в конце июня — и извлек кожаные перчатки, не менее потрепанные жизнью и, кажется, частенько убиравшие полы свинарников и конюшен. Не тратя времени на раздумья, гигант резко одарил Мэтью двумя звонкими пощечинами — по левой и сразу же за ней по правой щеке. По всей комнате пронеслась волна взволнованных вздохов, как если бы сейчас присутствующим довелось испробовать изысканную отбивную, сплошь состоящую из восторга — ведь ни один джентльмен и ни одна дама были не в силах отказать себе в зрелище энергичной дуэли.
— Я вызываю тебя! — прорычал мужчина так, что от голоса его, казалось, затрещали стекла и задребезжали струны клавесина.

— Магнус Малдун! — окликнула Пандора Присскитт, щеки ее раскраснелись, став примерно одного оттенка с французским платьем со светло-розовыми, как самая красивая роза в Коллтон-Парке, рюшами. Длинные каштановые волосы чуть выбились из-под изящной золотой Р-образной заколки. — Я не допущу этого, слышишь?! Еще одного не будет!
— Еще одного чего? — порядком ошеломленно переспросил Мэтью.
— Еще одного покойника на моей совести, — ответила она, не сводя глаз с монстра, стоящего напротив. — Послушай меня, Магнус. Это должно прекратиться!
— Это прекратится. Когда все они будут мертвы.
— Ты не можешь убить их всех!
— Ошибаешься, — отрезал Магнус Малдун, и его стальные серые глаза поверх его острого носа и чудовищной бороды буквально пробурили дыру в Мэтью. — Я могу.
— Я думаю, — проговорил молодой решатель проблем из Нью-Йорка. — Что, кажется, подоспел только ко второму акту этой пьесы.
Он мельком взглянул наверх и невольно отметил, что среди транспарантов на кожаных шнурах висит большой расписной деревянный меч — символ ежегодного праздника в Чарльз-Тауне — один вид которого нынче приобрел куда более зловещий окрас.
— Итак, — раскатисто проговорил Магнус Малдун, не обращая внимания на выражение мольбы на лице Пандоры, а также на то, что девушка прикрыла грудь своего спутника рукой, будто могла таким образом защитить его. — Как вы хотите…
— Так, с меня довольно, — высказался пожилой джентльмен, возникнув близ человекоподобной горы. Он извлек из кармана своего темно-синего жилета пистолет и навел оружие прямо на окутанную облаком жужжащих мух голову Малдуна. — Вы сейчас же уберетесь с глаз моей дочери, иначе, клянусь Богом, прольется кровь!
Мэтью сразу показалось, будто его сюртук стал сидеть на тем теснее прежнего, и одна из пуговиц вот-вот может оторваться от напряжения. Воистину, во втором акте этой бесвестной пьесы он выступал центральным персонажем, однако при этом никто не потрудился предоставить ему ни содержания, ни текста. Он словно бы по собственному неведению вступил в ряды труппы артистов Чарльз-Тауна, тут же получил главную роль, но о том, в комедии он играет, или в трагедии, юного решателя проблем никто уведомлять не стал.
В начале лета 1703 года мир Мэтью Корбетта, едва миновавшего свой двадцать четвертый день рождения в месяце мае, балансировал на шаткой границе между событиями, сменяющимися резко и неожиданно, как ружейный выстрел, и днями тягучими, как ворчание склочного старика. Иногда он задавался вопросом — как правило, это случалось поздно ночью, перед отходом ко сну в его скромном пристанище в Нью-Йорке — как можно быть молодым и старым одновременно? В то же время на ум приходил ответ, что подобное сочетание в нем обусловлено теми трудностями, которые выпали на его долю, и именно бремя ответственности и тяжесть принятых решений чуть приглушала свет его юношеской эйфории и уверенности взглядов на мир. Внутренне Мэтью был много старше своих лет ввиду того опыта, который ему удалось приобрести. В ходе работы на филиал лондонского агентства «Герральд», специализирующегося на решении проблем, молодой человек успел пережить многое — от восторга и ликования до настороженности, отчаяния и почти смертельного ужаса. На этой работе ему уже не раз приходилось бывать на волосок от гибели: обычному человеку было бы и не упомнить всех случаев. Однако Мэтью — помнил, ведь именно так работал его разум. Его жизнь напоминала постоянную шахматную партию, где он сам был бессменным игроком, и он понимал, что за каждое свое действие несет определенную ответственность, как несет ответственность и во время партии, теряя какую-либо фигуру. Но самая главная игра еще не была сыграна — она лишь предстояла, и противником в ней выступала личность, нагоняющая страх, наделенная огромной властью, ныне известная как Профессор Фэлл, который неощутимо, исподволь днем и ночью наблюдал за результатами на турнирной таблице.
Мэтью все еще не отошел до конца от своей встречи с профессором Фэллом, императором преступного мира, чей взгляд и чьи аппетиты нынче обрушились на Новый Свет, как и на Старый. Еще в марте на Острове Маятник на Бермудах часы Мэтью и впрямь могли остановиться навсегда. Неприятные воспоминания о той экскурсии в криминальную сферу, в ходе которой ему пришлось выдать себя за весьма нечестивого человека по имени Натан Спейд с целью замаскироваться под всадника преступного авангарда, до сих пор не покидали его. После его убедили на время покинуть Нью-Йорк — этот, похоже, вечно бодрствующий и активный город, — дабы отдохнуть и восстановить силы, греясь под лучами солнца и вдыхая бризы Атлантики и запахи лимона и корицы на берегу Чарльз-Тауна. Однако сейчас запахи, исходящие от Магнуса Малдуна были сильно далеки от лимонного или коричного, и хотя сейчас прямо в лоб этого человекоподобного зверя был направлен пистолет, Мэтью подозревал, что так просто закончить эту историю не получится — о, нет, она только начинается!
— Господин Присскитт, — утробным голосом произнес Малдун, и его широкая улыбка более напомнила звериный оскал. — Вы не убьете меня. Не убьете человека, который собирается жениться на вашей дочери.
— Замолчи, ты, грязное животное! — перебил его Сэджеворт Присскитт — худой, высокий, изрядно поседевший в свои пятьдесят три года, однако все еще красивый джентльмен с благородным прямым профилем и широким лбом, пересеченным морщинками, что свидетельствовало о множественных раздумьях. Он сверкнул на Малдуна глазами, точь-в-точь такого же фиалкового оттенка, что у его дочери. Сейчас эти глаза смотрели на незваного гостя столь же сердито. — Моим зятем никогда не будет урод, вроде тебя!
— Много уродов уже стояли на том месте, где сейчас стоит вот этот, — отозвался Малдун, бросив презрительный взгляд на Мэтью. — Можно сказать, я стабильно очищаю ваше имя, я много раз спасал вас.
— Сколько можно нас мучить? Что мы тебе сделали?
И без того прищуренные глаза Малдуна сузились еще сильнее. Он обдумывал этот вопрос с таким видом, будто прямо сейчас удерживал на себе вес всего Божьего Царства.
— Вы, — голос его прогрохотал, как лавина. — И ваша дражайшая почившая супруга создали ангела, коего сейчас я вижу стоящим на грешной земле рядом с этим кретином! Вы произвели на свет единственную женщину, которую я намереваюсь заполучить… должензаполучить… и заполучу. Единственную женщину, что ворвалась в мои сновидения и лишила меня сна. Но разве покажется она со мною при свете дня? Нет, сэр! При свете дня я для нее — лишь грязь под ногами… равно как и для каждого из вас! — объявил он громко, полностью завладевая вниманием собравшихся и замерших слушателей. — Так вот, господа, Магнус Малдун — не грязь! И сейчас Магнус Малдун влюблен в прекрасного ангела, сошедшего с Небес, и он не остановится до тех пор, пока не заполучит это прекрасное создание, не разделит с нею брачное ложе… вне зависимости от того, сколько людей придется убить, чтобы завоевать ее сердце.
— Ты выжил из ума! — отчаянно воскликнул Сэджеворт. — И, видит Бог, я обязан всадить пулю тебе между глаз в эту самую минуту!
— Обязан, — передразнила чудовищная гора. — Между «обязан» и «сделаю» лежит огромная пропасть. Я вызвал этого… кто бы он там ни был, на дуэль. Честную и прямодушную схватку до самой смерти, в которой я, естественно, планирую одержать победу. Поединки, как вы знаете, не запрещены законом. Если же вы «всадите пулю мне между глаз», это будет уже хладнокровное убийство. Преступление, сэр, а я, кажется, вижу здесь нескольких констеблей при исполнении, и они должны будут заковать вас в кандалы, а после — затянуть петлю на вашей шее, господин Присскитт. Поэтому давайте забудем о том, что вы обязаны сделать, и уберем этот маленький пистолетик дабы потом вам за это не пришлось раскачиваться в петле.
К леденящему ужасу Мэтью, «этот маленький пистолетик» и впрямь опустился, после чего Сэджеворт Присскитт с выражением истинной скорби посмотрел на молодого человека, и взгляд его буквально говорил: «мне очень жаль, что вам придется умереть».
И никому, в самом деле, не было насколько жаль, насколько самому Мэтью — что он явился в это место в это время. Как бы хотел он сейчас прогуливаться по Бродвею, даже несмотря на риск угодить в кучу конских яблок! Как бы хотел вместо всего этого неспешно потягивать бокал вина в таверне «С рыси на галоп», играть в шахматы с Ефремом Оуэлсом… он даже страстно желал бы вернуться в контору в доме номер семь по Стоун-Стрит, где пришлось бы выслушивать все новые подробности того, как Хадсон Грейтхауз плетет интрижки со своей возлюбленной похотливой вдовой Эбби Донован. А самое худшее его желание… точнее, желание, незримо соприкасавшееся с мечтой все исправить, касалось Берри Григсби — внучки печатника и, по правде говоря, обворожительной рыжеволосой авантюристки, не раз служившей для Мэтью причиной неприятностей. Хотя не меньше проблем доставил ей и он сам, посему сейчас всеми силами души желал уберечь эту девушку от новых опасностей. Он приложил для этого массу усилий, однако добился того, что был понят неправильно, был вынужден выслушать множество острых, как колючки, слов, после чего они с Берри разошлись, как два айсберга в океане.
Что ж, быть по сему.
Мэтью взглянул в глаза своему врагу с выражением бесстрастного достоинства, его подбородок невольно чуть приподнялся с вызовом — хотя сам Мэтью подумал, что сделал это бесконтрольное движение не с намерением выказать сопротивление, а лишь потому, что противник его был огромным до невозможности. Это при том, что сам молодой человек также отличался высоким ростом, но обладал, в отличие от своего оппонента, худым телосложением — он был вытянутым, стройным, с тонкими чертами лица, на котором ярко выделялись холодные серые глаза с легким сумеречно-синим отливом. К этому вечеру его жесткие темные волосы были аккуратно причесаны в соответствии с тщательно подобранным образом утонченного джентльмена в сшитом на заказ костюме, который лишь подчеркивал бледность лица, свидетельствовавшую о том, что этот молодой человек много часов проводит в помещении, занимаясь деятельностью исключительно интеллектуальной — чтением или игрой в шахматы. Мэтью вовсе не стремился скрывать, что гордится своим образованием, начавшимся в детском приюте для мальчиков в Нью-Йорке. Более того, он был убежден, что годы, проведенные в усердном учении сильно пошли ему на пользу, когда пришло время столкнуться с этим грубым и порочным миром. Новая работа — работа решателя проблем — лишь дополнительно закалила его своей суровостью, подбросив на путь такие злоключения, которых бывший клерк магистрата никак не ожидал — да и боялся — познать. Впрочем, и на первой своей должности помощника магистрата Вудворда молодому человеку довелось столкнуться с определенными опасностями, с которых и началась продолжающаяся по сей день закалка. Одно из свидетельств, оставленных на память о тех событиях — серповидный грубый шрам над правой бровью, уходящий к линии волос. Магнус Малдун с интересом изучал его в эту самую минуту.
— Медведь сцапал тебя? — хмыкнула гора.
— Не всего меня, как вы можете видеть, — спокойно отозвался Мэтью. Память тут же воскресила перед глазами образ Одноглазого — ужасающего чудовища, коего и медведем-то назвать удавалось лишь с большой натяжкой — с которым молодому клерку пришлось столкнуться, когда он пытался спасти Рэйчел Ховарт (свою ночную птицу, как говаривал магистрат Айзек Вудворд) от сожжения на костре за преступление, которого она не совершала. Воспоминания эти оказались на удивление болезненными, однако… тольковоспоминаниями, не более.
— Хм, — протянул Малдун. — Может, ты и не настолько белоручка и денди, раз носишь такую отметину… Но это не имеет значения. За попытку осквернить моего ангела ты обязан поплатиться жизнью.
— Я этого не допущу! — страстно воскликнул ангел с фиалковыми глазами, в которых теперь горел дьявольский злой огонек. — Магнус Малдун, я тебе не принадлежу! Ты не можешь пытаться завоевать сердце любимой женщины этим кровопролитием! Это не… не… — она замялась, с трудом подбирая слова.
— Неестественно. И не по-христиански, — подсказал Мэтью.
— О, как вы ошибаетесь! — тут же возразил Малдун громким грудным голосом, вырвавшимся, как звериный рев из леса черной спутанной бороды. Два глаза над этим черным лесом, подсвеченные огнем помешательства, яростно сверкнули. — Это очень дажеестественно для человека — проливать кровь во имя женщины, которую он любит больше, чем звезды любят ночь! Больше, чем река любит море. Больше, чем птица любит ветер свободы. Это очень даже естественно, если это единственный способ завоевать ее… убивая каждого треклятого претендента, посмевшего даже прикоснуться к ее руке! И это очень даже по-христиански, низкозадый ты язычник, ведь даже Иисус проливал кровь во имя любви…
— Проливал, — не мог не согласиться Мэтью. — Свою.
—… и я избавлю этот мир от наглых людишек, дерзнувших поднести свои свечки к факелу ее красоты! Пресеку хмельные попытки этих ворон, стремящихся показать себя павлинами! Они силятся доказать, что закалены с особым жаром, достойным моего ангела. Но к чему ей эти подделки, если перед ней стоит человек из чистого железа?!
— Из несколько ржавого… — хмыкнул Мэтью, вновь заметив, как мухи кружат вокруг гривы непослушных волос этого зверя, и невольно поморщился. — И затхлого, надо сказать…
— Да пойми ты, что он не будет последним! — с жаром воскликнула Пандора в лицо своему громадному обожателю. Эта реплика лишь усилила повисшее в воздухе напряжение, и Мэтью почувствовал себя еще более неуютно, однако предпочел промолчать. — Я никогда не выйду за чудовище, вроде тебя! Я хочу видеть рядом с собой цивилизованного, утонченного человека, которым можно гордиться, а не которым… которым…
— Которым гордиться не получается, — вновь подсказал Мэтью.
— Именно, — кивнула красавица.
Малдун нахмурился и кивнул, выражение его лица осталось угрюмым.
--------------------------------------------------------------

                               
Категория: Субъективные предпочтения
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск

Меню сайта

Чат

Статистика

Онлайн всего: 40
Гостей: 36
Пользователей: 4
anna78, Redrik, rv76, dino123al

 
Copyright Redrik © 2016