Среда, 07.12.2016, 13:29
TERRA INCOGNITA

Сайт Рэдрика

Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная » Криминальное Чтиво » Субъективные предпочтения

Дэвид Лисс / Ярмарка коррупции
20.03.2009, 18:43
После публикации первого тома своих мемуаров я приобрел известность, какая была мне доселе неведома и какую мне трудно было даже представить. У меня нет намерения жаловаться или сетовать на сей счет, ибо у человека, добровольно отдавшего себя на суд публики, нет причин сожалеть о знаках внимания. Напротив, он должен быть благодарен, если публика обратит на него свой переменчивый взор, – о чем могут свидетельствовать бесчисленные тома писателей, прозябающих в безвестности.
Не скрою, мне было приятно, что читатели тепло отнеслись к воспоминаниям о моей юности, однако кое-что вызвало у меня удивление. Я был поражен тем, что люди, прочитавшие несколько страниц «Заговора бумаг», стали считать себя моими близкими друзьями, которым позволительно делиться со мной своими мыслями. Не вижу ничего дурного, если кто-то принял мои слова близко к сердцу и решил поделиться со мной своими соображениями, однако, признаюсь, меня смутило, что многие сочли позволительным комментировать любой из аспектов моей жизни, совершенно игнорируя правила приличия.
Спустя несколько месяцев после публикации моего скромного опуса я ужинал в компании и за столом рассказывал об одном особо злостном преступнике, которого я намеревался привлечь к суду. Молодой человек, которого я видел впервые, обращаясь ко мне, сказал, что этому парню следовало бы поостеречься, если он не желает такой же участи, как выпала Уолтеру Йейту. При этом он загадочно улыбнулся, словно у нас с ним был какой-то общий секрет.
Мое удивление было столь велико, что я не проронил ни слова. На какое-то время я вовсе забыл об Уолтере Йейте и не представлял, что по прошествии стольких лет это имя все еще значимо. Тем не менее оказалось, что покуда я не вспоминал об этом бедняге, другие о нем помнили. Не далее как две недели спустя другой, тоже незнакомый мне господин, комментируя трудности, с которыми я столкнулся в одном деле, сказал, что мне следует решить его подобно делу с Уолтером Йейтом. Произнося это имя, он многозначительно подмигнул, словно то был тайный пароль, делавший нас заговорщиками.
Меня не обижает то, что эти люди ссылаются на события из моего прошлого. Однако меня ставит в тупик та легкость, с какой эти господа говорят о том, в чем совершенно не смыслят. Мне трудно передать недоумение, которое вызывают у меня эти люди. Как они вообще могут упоминать при мне об этом инциденте, принимая во внимание то, что им известно, не говоря уже о том, что веселость их тона совершенно неуместна. Не станет же человек, пришедший на цирковое представление или в зверинец, шутить по поводу клыков тигра?
Поэтому я решил, что должен написать вторую книгу своих воспоминаний хотя бы для того, чтобы развеять иллюзии относительно этой истории из моего прошлого. Я не желаю больше слышать, как имя Уолтера Йейта произносят игривым или заговорщическим тоном. Этот человек, насколько мне известно, не совершил ничего, что делало бы его предметом насмешек. Поэтому искренне и решительно заявляю, что я, вопреки расхожему мнению, вообще не применял никакого, а тем более чрезмерного, насилия по отношению к мистеру Йейту. Кроме того, могу развеять еще одно заблуждение. Я не избежал самого сурового наказания за его убийство благодаря влиятельным связям в правительстве, как полагают многие. Ни одна из этих легенд не является правдой. Я даже не подозревал о существовании этих слухов, поскольку раньше ничего о них не знал. Теперь же, после публикации нескольких историй из моей жизни, я стал всеобщим другом. Тогда позвольте мне оказать дружескую услугу и рассказать правду об этой истории. По меньшей мере, это положит конец досужим разговорам.

Уолтер Йейт скончался от удара по голове железным прутом всего за шесть дней до начала сессии суда королевской скамьи, поэтому, к счастью, у меня было мало времени обдумывать свое положение после ареста, пока я дожидался судебного процесса. Признаюсь, можно было бы провести это время с большей пользой, если бы я действительно верил, что меня осудят за преступление, которого я не совершал, а именно за убийство человека, с которым я был едва знаком до его смерти. Я должен был бы верить в это, но не верил.
Я был столь самонадеян, что порой даже не слушал того, что говорилось на моем собственном процессе. Вместо этого я всматривался в толпу, собравшуюся в открытом зале суда. В тот день моросило, и февральский воздух был холодным, но это не помешало толпе зрителей до отказа заполнить грубо сколоченные скамьи, чтобы, сутулясь под дождем, смотреть на процесс, вызвавший интерес у прессы. Зрители закусывали апельсинами, яблоками и пирожками с бараниной. Они курили трубки и нюхали табак. Они справляли нужду в горшки, расставленные по углам, и бросали раковины от устриц под ноги жюри. Они перешептывались, вскрикивали и качали головами, словно наблюдали за марионетками, которые разыгрывали грандиозный спектакль, устроенный для их удовольствия.
Вероятно, мне должно было льстить такое внимание публики, но слава меня не утешала. Во всяком случае, когда не было ее,  женщины, которую мне более всего хотелось бы видеть в столь печальный для меня час. Если меня осудят (а мне это представлялось исключительно в романтическом свете, ибо я верил в свое осуждение не больше, чем в то, что меня выберут лорд-мэром), я хотел бы, чтоб она пала мне в ноги, рыдала и говорила, что раскаивается. Я хотел бы чувствовать ее мокрые от слез губы на своем лице. Хотел бы, чтоб она сжимала мои руки своими распухшими от заламывания пальцами, умоляла меня о прощении и просила меня клясться ей в любви сотни раз. Я знал, что все это было фантазиями, порожденными моим разгоряченным воображением. Она не придет на процесс, и она не придет проститься со мной перед казнью. Она не может прийти.
Вдова моего кузена, Мириам, женщина, на которой я хотел жениться, шесть месяцев назад вышла замуж за человека по имени Гриффин Мелбери, готовившегося выступить кандидатом от тори на выборах, которые должны были вскоре состояться в Вестминстере. Перейдя в Англиканскую церковь и будучи женой человека, намеревавшегося стать видной фигурой оппозиции, Мириам Мелбери не могла себе позволить посещать процесс, на котором рассматривалось дело еврея, наемного головореза, с которым ее больше не связывали родственные узы. В любом случае трудно представить, что она способна броситься мне в ноги или, сотрясаясь от рыданий, осыпать мое лицо поцелуями. Тем более это было маловероятно теперь, когда она отдала свою руку и сердце другому человеку.
Итак, в момент кризиса я думал не о нависшем надо мной смертном приговоре, а о Мириам. Я винил ее, словно она была причиной этого нелепого судебного процесса. В конце концов, если бы она вышла за меня, я перестал бы ловить воров и не попал бы в ситуацию, приведшую к столь печальному итогу. Я винил себя за то, что не стал добиваться ее руки более настойчиво, хотя любой мужчина счел бы три предложения руки и сердца достаточным доказательством своей решимости.
Итак, пока судья, представлявший корону, пытался убедить жюри вынести мне обвинительный приговор, я думал о Мириам. Однако, несмотря на одолевшие меня любовные чувства и меланхолию, я, оставаясь мужчиной, не мог не думать и о женщине с желтыми волосами.
Вероятно, нет ничего удивительного, что мои мысли переключились на другую женщину. В течение шести месяцев после свадьбы Мириам я предавался – не для того, чтобы забыться, а чтобы усилить горечь потери, – различным порокам, налегая в первую очередь на распутство и выпивку. Жаль, я не был игроком, ведь многие мужчины полагают, что этот порок утешает не хуже двух выбранных мною, а может быть, и лучше. Но, заплатив в прошлом слишком высокую цену за просаженные в игорном доме деньги, я не получал удовольствия от созерцания того, как чьи-то жадные руки загребают кучку серебряных монет, еще недавно принадлежавших тебе.
Выпивка и женщины. На них я мог рассчитывать. Ни от того, ни от другого не требовалось особого качества, ибо я не был расположен к большой разборчивости. Тем не менее женщина, сидевшая на краю одной из скамей, в тот мрачный час привлекла мое внимание, как ничто иное. У нее были бледно-желтые волосы и глаза цвета самого солнца. Не красавица, но вполне миловидная, а вздернутый носик и острый подбородок придавали ей дерзкий вид. Без претензии казаться светской дамой, она была одета как женщина из среднего класса, аккуратно, но без шика или намека на последнюю моду. Она в большей степени полагалась на природу, чем на портного, и глубокий вырез корсажа ее платья открывал взорам ослепительную грудь. Одним словом, встретив ее в питейном заведении или в таверне, я нашел бы ее восхитительной, но это не объясняло, почему она должна была привлечь мое внимание на процессе, где мне грозила смертная казнь.
Возможно, причина заключалась в том, что она не отводила от меня взгляда. Ни на одну секунду.
Конечно, другие тоже на меня смотрели. Мои дядя и тетя смотрели на меня с жалостью и, возможно, с осуждением. Мои друзья смотрели на меня со страхом, враги – с ликованием, незнакомые люди – с безжалостным любопытством, но эта женщина не сводила с меня страждущего и полного отчаяния взгляда. Когда наши глаза встречались, она не улыбалась и не хмурилась, а смотрела на меня так, словно мы прожили вместе всю жизнь и понимали друг друга без слов. Посторонние, должно быть, думали, что мы были мужем и женой или любовниками, но, насколько я мог судить – а рассудок мой не был на высоте в последние шесть месяцев беспробудного пьянства, – я никогда ее прежде не встречал. Загадка ее взгляда беспокоила меня в большей степени, чем загадка, как я оказался на процессе по обвинению в убийстве докера, о котором я впервые услышал за два дня до своего ареста.
Дождь усилился, и капли стали замерзать, когда прокурор, пожилой человек по имени Лайонел Энтси, вызвал Джонатана Уайльда. В то время, в 1722 году, этот знаменитый преступник все еще считался единственным оплотом в борьбе против мародерствующих армий воров и грабителей, наводнивших столицу. Мы были давними конкурентами в охоте за ворами, так как наши методы кардинально различались. Я полагал, что, помогая честным людям вернуть утраченные ими вещи, вправе рассчитывать на солидное вознаграждение за свои труды. Естественно, я не всегда придерживался высоких моральных принципов. Мне приходилось выслеживать неуловимых должников, пользоваться умениями, которые я приобрел в свою бытность кулачным бойцом, чтобы проучить жуликов (если они, на мой взгляд, этого заслуживали) или чтобы устрашить кого следовало. Тем не менее я никогда не причинял никакого вреда тем, кто не заслуживал, по моему мнению, грубого отношения. Бывало – и это знали, – я даже отпускал должника, всякий раз находя подходящее оправдание для своего заказчика, если мне рассказывали правдивую историю о голодающей жене или больных детишках.
Уайльд, напротив, был безжалостным мерзавцем. Он посылал своих воров красть вещи, а затем продавал эти самые вещи их владельцам, которые притязали на то, что являются единственными жертвами Лондона. Признаюсь, эти методы были намного прибыльнее, чем мои. Даже карманники в Лондоне платили дань Уайльду. Ни один убийца не мог скрыть свои запачканные кровью руки от всепроницающих глаз Уайльда, пусть даже великий охотник за ворами сам заказал убийство. Принадлежавшие ему суда завозили контрабанду во все порты страны, и у него были агенты во всех странах Европы. Биржевые маклеры боялись совершать сделки без его ведома. Одним словом, это был чрезвычайно опасный человек, который не испытывал ко мне большой любви.
Итак, мы были конкурентами, и сталкиваться нам приходилось не раз, но, надо сказать, эти столкновения носили скорее сдержанный, чем ожесточенный характер. Как два пса, мы кружили друг вокруг друга, более склонные лаять, чем кусаться. Несмотря на это, я не сомневался, что Уайльд не упустит возможности погубить меня. Поскольку он сделал карьеру, лжесвидетельствуя перед любым судом, готовым его слушать, я лишь ждал, какие обвинительные доводы он выберет и в какие слова облечет.
Мистер Энтси направился к свидетелю, прихрамывая и сутулясь под ледяным дождем. Ему можно было дать от пятидесяти лет до ста. Он был костляв, как сама смерть. Кожа на лице обвисла, как пустой бурдюк. Маленькая голова терялась в огромной массе его камзола. Намокший под дождем парик сидел криво и был в таком ужасном состоянии, что я подумал, не приобретен ли тот в Холборне, где за три пенса можно купить поношенный парик, достав его наугад из коробки. Он не потрудился побриться в то утро, как, возможно, и в предыдущее, и на его морщинистом лице, подобно сорнякам, пробивалась густая седая щетина.
– Итак, мистер Уайльд, – произнес он высоким дребезжащим голосом, – вас вызвали сюда, чтобы вы охарактеризовали мистера Уивера, поскольку вас считают знатоком по части криминальных дел, если хотите – знатоком философии преступности.
– Мне бы хотелось считать себя таковым, – сказал Уайльд с таким сильным деревенским акцентом, что присяжные наклонились вперед, будто это могло им помочь лучше понять его.
Уайльд, на которого даже дождь не осмеливался литься, держался прямо и смотрел на мистера Энтси почти с жалостью. Мог ли такой старый крючкотвор, как Энтси, вызвать что-то помимо презрения у человека, равнодушно посылавшего своих подручных на виселицу, дабы получить от государства причитающиеся сорок фунтов?
– Сэр, вас считают самым успешным борцом с ворами в городе. Это так?
– Это так, – сказал Уайльд с гордостью. В те годы он входил в средний возраст, но в своем отлично сшитом костюме и в прекрасном парике по-прежнему выглядел статным и энергичным. У него было обманчиво доброе круглое лицо, а большие глаза и сердечная простодушная улыбка моментально вызывали симпатию и доверие. – Меня называют генералом среди охотников за ворами, и я ношу этот титул с гордостью и честью.
– И именно в этой связи вы знакомы со многими сторонами преступного мира, так?
– Совершенно верно, мистер Энтси. Большинство людей понимают, что, если они потеряли что-то ценное или хотят найти злоумышленника, совершившего преступление, не важно, насколько гнусное, им следует обращаться ко мне.
Я подумал, что некоторые люди умеют использовать любую возможность, чтобы укрепить свою репутацию.
Уайльд хотел отправить меня на виселицу и вместе с тем получить хвалебные отзывы о себе в печати.
– Таким образом, вы считаете себя осведомленным о преступных делах в нашем городе? – задал вопрос Энтси.
– Я занимаюсь своим делом уже много лет, – сказал Уайльд. – Не многие преступные дела ускользают от моего внимания.
Он не упомянул: его осведомленность о преступных делах объясняется тем, что организовывали их он сам или его агенты.
– Расскажите нам, будьте так добры, – проговорил Энтси, – о причастности мистера Уивера к смерти Уолтера Йейта.
Уайльд медлил. Я пожирал его взглядом. Со всей страстью, но беззвучно я внушал ему, что меня не осудят и что если он впутает меня в это дело, я этого так не оставлю. Мой взгляд говорил: «Только попробуй, и ты сделаешь шаг к собственной гибели». Уайльд внимательно посмотрел на меня и слегка кивнул. Значение его кивка я не понял. Потом он повернулся к Энтси.
--------------------------------------------------------------

                               
Категория: Субъективные предпочтения
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск

Меню сайта

Чат

Статистика

Онлайн всего: 25
Гостей: 24
Пользователей: 1
Redrik

 
Copyright Redrik © 2016