Понедельник, 05.12.2016, 03:23
TERRA INCOGNITA

Сайт Рэдрика

Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная » Книги

Владимир Рынкевич / Мираж
17.09.2015, 18:14
Накануне рокового дня он завтракал в офицерском собрании. Прибывший с фронта в краткосрочный отпуск помощник командира полка оказался здесь старшим офицером.
Он всегда умел повиноваться и молчать и, достигнув высокой должности в лучшем российском полку, так же честно повиновался высшим и предпочитал золото молчания даже теперь, когда всё вокруг взбудоражилось, заговорило и как будто зашаталось. Болтовня офицеров за столом о каком-то ответственном министерстве, о правах Государственной думы, о законных требованиях бастующих рабочих и прочий вздор раздражали полковника Кутепова, и он позволил себе высказаться определённо. Отбросил салфетку, отодвинул прибор и сказал:
   — Рабочий должен работать, а не болтаться по городу с антигосударственными лозунгами. Вернуть к станкам, и пусть трудятся на оборону. Зачинщиков расстрелять! Государственную думу распустить, чтобы не мешала довести войну до победного конца! Некоторым офицерам, — пока не называю их фамилии, — рекомендую прекратить обсуждение решений государя, правительства и военного командования. Напоминаю, что мы — офицеры лейб-гвардии Его Императорского Величества Преображенского полка. Его Императорского Величества, а не пьяной толпы на улицах, так вас напугавшей, поручик Макшеев! Честь имею.
Сказав это, он покинул офицерское собрание.
Вслед кто-то произнёс вполголоса: «Солдафон и монархист», а старый преображенец полковник Павленков, совершенно больной, явившийся в собрание лишь ради встречи с Кутеповым, направился к телефону и позвонил в Градоначальство. Долго добивался соединения с командующим Петроградским военным округом генералом Хабаловым и так же долго убеждал его, что надо привлечь Кутепова к наведению порядка в столице.
По дороге на Васильевский остров к сёстрам, у которых остановился, Кутепов мысленно продолжал полемику с болтунами. Этими аристократами-либералами. Гувернёры их в Летний сад водили, французскому учили лучше, чем русскому, летом — в именье, осенью — в Ниццу, служба для наград и званий, а такие понятия, как «присяга», «верность государю», «смерть за отчизну», — всё это слова для служак-плебеев, таких как он сам, выросший не в столице, а в далёком Череповце. Всего добившийся своим трудом и верной службой. Всего? А что он имеет, кроме службы в любимом полку, где шефом сам государь? Даже своей крыши не имеет. Живёт у сестёр. Да и сёстры...
Дома его ждал гость, а вернее сказать, проситель. Конечно, полковник против протежирования, но у младшей сестры Саши есть лучшая подруга, а у той — лучший, наверное, друг — некий поручик Лео, рвущийся из неспокойной столицы на фронт, в хороший полк, а разве Преображенский не лучший полк? В прошлый приезд Кутепов встречался с поручиком и, слава Богу, тот оказался вполне порядочным офицером — сын профессора, окончил Константиновское и, вот, меняет артиллерийскую карьеру на гвардейские погоны. Даже успел повоевать и получить ранение.
Поручик и его подруга, преждевременно располневшая и стеклянно сверкавшая глазами, сидели с сёстрами в гостиной и ждали его. Лео, то есть поручик Леонтий Андреевич Дымников, листал первый номер «Русской мысли»  с « новой поэмой Блока. Александр Павлович вежливо присоединился, послушал чтение, затем высказался:
   — «Нас всех подстерегает случай...» Это так, но у солдата наготове всегда должен быть ответ на любой случай.
Дымников соглашался, и его большие голубые глаза серьёзно хмурились и становились совсем круглыми.
   — Пойдёмте в кабинет, и я покажу вам, поручик, другую поэзию.
Он провёл гостя в комнату с портретами, картинами на стенах, книгами в массивных застеклённых шкафах. Кутепов подошёл к одному из шкафов.
   — Моя поэзия здесь, — сказал он, раскладывая на столе огромный том в медном окладе с металлическими застёжками.
По таким книгам читают в церкви, но в этой излагались догмы другой религии. На переплёте славянской вязью: «История лейб-гвардии Преображенского полка. Сочинение Ив. Забелина к 200-летию регулярной Русской армии и коронации». На развороте гравюра во всю страницу с надписью: «Преображенское или Преображенск Московская столица достославных преобразований первого императора Петра Великого».
   — Книга вышла к 200-летию армии и к коронации. То есть...
   — Это... Когда Ходынка ?
   — Нет! Что вы, поручик? Речь идёт о коронации государя Александра Третьего. 1883 год. Вы, возможно, знаете, что в своё время была дискуссия о том, с какой даты следует вести отсчёт истории нашего полка и, следовательно, всей армии. Постановили считать этим днём 30 мая 1683 года. Именно в этот день юный царь Пётр создал своё Потешное войско и организовал большие стрельбы из пушек на Воробьёвых горах. Первым он записал... Вы, конечно, знаете имя первого русского солдата, поручик?
   — Извините, Александр Павлович, я ещё в гимназии плохо шёл по истории. Не могу запоминать имена, даты...
Полковник был плохим экзаменатором: вместо того, чтобы отчитать неподготовленного, он сам начал рассказывать нерадивому поручику о великом прошлом, о том, что первым русским солдатом царь Пётр нарёк Сергея Бухвостова, который «при учреждении военно-потешной службы первейшим в оную самоохотно предстал». Напомнил полковник и о том, что под Нарвой два первых гвардейских полка, Преображенский и Семёновский, стояли насмерть и спасли русскую армию от полного разгрома. Продолжить, однако, свой исторический экскурс он не успел: в кабинет постучала Саша и пригласила к чаю. Полковник от чая отказался, сославшись на то, что надо поработать перед завтрашней встречей с офицерами, которых следовало научить, как наводить порядок в городе, а Дымникову, прощаясь, сказал:
   — Вы, поручик, теперь полноправный преображенец, и завтра я вас представлю собранию. У меня вы должны быть пораньше: около восьми.
Женни в гостиной, волнуясь, ожидала результатов беседы Лео с покровителем.
   — Ну, как он к тебе?
   — Служить с ним, пожалуй, можно, однако... — убедившись, что их не слышат, ответил поручик, не совсем определённо и покрутил головой. — Мужчина в цвете, сорока нет, а уже в маразме. В городе беспорядки, надо срочно ретироваться на фронт, а он, как старый попугай, о знамёнах, победах, первых солдатах. Кому это сегодня надо?
   — Ему тяжело. Он одинок, — вздохнула подруга.
   — Ты, как всегда, знаешь, за что ухватиться.
Они понимающе улыбнулись друг другу.
   — Девку ему с Морской привести. Только, боюсь, он не знает, что с ней надо делать.
   — Ты, Лео, подучишь.
   — Женни, ты ещё не знаешь самого страшного: завтра в восемь я должен быть у него и начинать службу.
   — Но мы же будем...
   — Да. Муравьев со своей нас будут ждать.
   — Опять начнёт ко мне приставать, — не то пожаловалась, не то пококетничала Женни.
   — А ты приставай ко мне, — сказал Лео равнодушно: её отношения с другими мужчинами его не очень интересовали, тем более теперь, когда жизнь менялась и возникали трусливые мысли: не прогадал ли он с Преображенским полком. Ведь на фронт он бежал не от революции, а от долгов. Одному Ваське Муравьёву, поручику из Волынского, к которому собрались на вечеринку, должен больше тысячи.
Роковой день для полковника Кутепова начался, когда сам он ещё спал. Другие не спали и думали и говорили о нём. Командующий Петроградским военным округом генерал Хабалов рано утром вызвал капитана Зайцевского, занимавшего в штабе округа должность непонятную, но значительную — подчинялся лично генералу, для которого у него всегда было наготове доброжелательно-сочувственное выражение лица, других же как бы не замечал.
   — Павленков опять настаивает на том, чтобы Кутепова назначить командиром карательного отряда, — сказал генерал Зайцевскому. — Вы же знаете обстановку: Волынский и Литовский полки восстали. Государственная дума отказалась выполнить Указ о роспуске. Конечно, действовать надо решительно, однако карательный отряд... Полковник Кутепов...
   — Ваше высокопревосходительство, Павленков совершенно прав. Именно карательный отряд! Услышав эти слова, солдаты поймут, что их ждёт, и немедленно вернутся в казармы. А Дума без солдат...
Зайцевский презрительно шевельнул усами, приличествующими верному слуге государя императора.
   — Для потомственного русского дворянина быть начальником карательного отряда... скажем, не очень лестно. А у Кутепова отговорка: он в отпуске, его полк на фронте.
   — Павленков, ваше высокопревосходительство, наверное, и сам не догадывается, насколько, точно подсказана им кандидатура. Кутепов не откажется и будет расстреливать бунтовщиков решительно и беспощадно.
   — Но потомственный русский дворянин... — опять усомнился Хабалов.
   — Ваше высокопревосходительство, как вам известно, я по службе знаю то, что не знают другие, в том числе и о высших офицерах. Заявляю ответственно: Кутепов — не потомственный русский дворянин. И он вообще не Кутепов. Закон, правда, соблюдён: его усыновил потомственный русский дворянин Павел Кутепов, и полковник обладает всеми правами, однако в действительности он сын некоего умершего личного дворянина Константина Тимофеева. Подробности о Тимофееве я ещё не выяснил, но ведь известно, что личным дворянином по случайности может стать любой проходимец: донос напишет или в драке поможет хорошему человеку — получит орден и личное дворянство. Кутепов-Тимофеев учился в Архангельской гимназии, в Петербургское юнкерское училище попал из вольноопределяющихся, уже когда ему было более 20 лет. Там откровенно выслуживался. При своём небольшом росте получил в училище фельдфебеля. Его однокашник рассказывал, что он был весьма драчлив и бил крепко. После училища участвовал в японской войне, но наград не заслужил.
   — Лев Борисович, вы заставили меня задуматься. Пожалуй, кандидатура подходящая.
   — Разумеется! Он постоянно чувствует свою несостоятельность рядом с блестящими дворянами-гвардейцами. В Преображенский полк попал случайно — там была некая история с массовой жалобой солдат, не помню точно. Кто такой Кутепов, например, по сравнению со своим однополчанином князем Хованским? Ни родства, ни связей, ни имущества. Надежда только на успехи в службе. Он охотно примет карательный отряд и будет действовать решительно и беспощадно.
   — М-да... Мне почему-то вспомнился эпизод из Французской революции. Там тоже искали командира карателей и нашли неизвестного генерала маленького роста. Нашли Бонапарта.
   — Э-э... — Зайцевский пренебрежительно махнул рукой. — Бонапарт нам не грозит. Кутепов в японской войне себя не проявил. Академию Генштаба не окончил, а сейчас на фронте, кроме личной храбрости, ничего не показывает.
   — Решено. Я, Лев Борисович, не стану напоминать о том, что всё известное вам может быть известно лишь мне. Пригласите на 10 часов всех вчерашних. И пошлите машину за Кутеповым.
Из полка позвонили, когда Кутепов ещё спал. Старшая сестра Раиса вошла в спальню и с испуганным лицом сказала, что звонит Макшеев и сообщает о беспорядках в казармах, что будто бы по всему городу бунтуют солдаты, добавив, что поручик Дымников уже ждёт.
   — Доигрались, доболтались, Фёдора Ивановна, — бормотал Александр Павлович любимую присказку, одеваясь.
Кутепов пригласил поручика к завтраку, предупредил о серьёзности обстановки. Молодой человек ему определённо нравился, и было в этой симпатии нечто от старой, ещё детской неистребимой зависти провинциала к столичному аристократу.
Мундир у Дымникова вычищен, галифе отутюжены, сапога сияют, шпоры — «савельевский звон» — сверкают. Всего несколько шагов по паркету, и сразу видно, что знает, как шенкелями держать лошадь. Правда, в ярко-сером февральском свете обнаружились некоторые следы беспокойной ночи: синяки в подглазьях, покрасневшие белки. Полковник, холостяк и почти аскет, не осуждал увлечения офицерской молодости.
На улице питерская предвесенняя сырость забралась за воротник. Леонтий кутался в шарф и мучительно думал: не ошибся ли? Мог бы заболеть и отсидеться у родителей — сменил бы мундир на студенческую куртку. Но долги! Вчера Васька срочно требовал отдать, пока из-за беспорядков не упал рубль. Напившись, Васька кричал, что он за революцию, называл себя потомком декабриста, приставал к Лёньке, подло шутил, что «в счёт погашения долга», правда, когда разошлись по комнатам, — через двери всё слышно, — честно трудился всю ночь со своей Машкой.
Полковник, взглянув на окаменевшее лицо поручика, наконец понял, почему Дымников иногда вызывает у него неприятное чувство: временами этот красивый офицер похож на убийцу Пушкина Дантеса на известном портрете.
Извозчик подкатил на удивление быстро. На Васильевском — тишина. Когда ехали мимо дворца Меншикова, полковник, прервав молчание, сказал:
   — Император Пётр и Меншиков во время парадов гвардии обходили строй, и Его Величество сам наливал чарку водки каждому солдату. А знаете, поручик, любимый напиток императора Петра Алексеевича? Флин — гретое пиво с коньяком и лимонным соком.
Дымникова вовсе не интересовало прошлое, его волновал предстоящий день — не из-за пустяков же вызвали полковника в казармы. Переехали Неву, покрытую тающим грязно-зелёным льдом. Дворцовая набережная встретила тёмной шевелящейся толпой. Ещё не так всё страшно: люди жались к стенам, освобождая дорогу, на офицеров смотрели с любопытством. Картузы, платочки, сапоги.
   — Понедельник, а они гуляют, — сказал извозчик, — забастовщики.
   — Вы не знаете, поручик, сколько сейчас бастующих в городе? — спросил полковник.
   — В субботу было около двухсот тысяч, а сегодня я газету не нашёл — «Новое время»  не вышло.
Александровская колонна тонула в тучах. Площадь, зажатая между низким густо-серым небом и такого же цвета стенами зданий, наполовину была зачернена толпой. На несколько винтовочных выстрелов эта масса ответила волнообразным тревожным движением. Извозчик остановил лошадь, и стали слышны неразборчивые выкрики, доносящиеся почему-то не из толпы, а откуда-то со стороны или сверху: «...авие!.. Долой..ой!..ой!.. Царское!..»
   — Стреляют солдаты возле Адмиралтейства, — сказал Дымников. — В воздух. Для шума.
   — У вас хороший глаз, поручик, — одобрительно заметил полковник.
   — Артиллерийским наблюдателем был под Перемышлем.
   — Мы с вами ещё повоюем. Разгоним эту сволочь. Поехали. Офицеров они боятся тронуть.
«Пока боятся», — подумал Дымников. Он с тоской надеялся, что полковник вдруг решит собрать запасные роты полка и немедленно отправиться с ними на фронт. Или, наоборот, вызовет полк с фронта сюда, а с приказом пошлёт его. Поручик на миг представил, как на вокзале сразу зайдёт в ресторан...
Тяжёлый туман шёл от Невы, стирая краски, покрывая и людей, и стены, и крыши серым одноцветьем. Всё это беспорядочное, серое, сырое, неясно шумящее, сжимаемое толпами, ещё нерешительными, не осознающими себя, не нашедшими цели — всё было сплошным нетерпеливым ожиданием чего-то решающего и страшного.
Когда подъезжали к казармам, полковник кратко объяснил задачу: солдат построить, напомнить присягу, арестовать зачинщиков.
   — И что с ними?
   — В Петропавловку. Если потребуется — расстрелять на месте.
Конечно, полковник прав: в армии только так, но почему произошло всё то, из-за чего теперь потребовались аресты и расстрелы? Почему он, Леонтий Дымников, ни в чём ни перед кем не виноватый, никому не желающий зла, должен участвовать в этом?
Поначалу ничто не предвещало особых затруднений: во дворе у ворот несколько офицеров дымили папиросами, капитан Путилин, — поручик был с ним знаком, — как положено, скомандовал «Господа офицеры», доложил... Но первое впечатление оказалось обманчивым: двор казармы не убран — кучи мусора и кухонных отходов у дорожек, да и в докладе капитана зловеще прозвучала фраза: «Нестроевая рота самовольно покинула казармы и вышла в город». Чуть позже выяснилось, что не к добру и автомобиль, стоявший недалеко от ворот: дубль-фаэтон «Руссо-Балт». Тёмно-коричневый, вымытый, шикарный. Министерский или градоначальника. Полковник едва успел начать свой разнос господам офицерам, как к нему подбежал поручик Макшеев и доложил, что командующий Петроградским военным округом генерал Хабалов вызывает полковника на совещание в Градоначальство и прислал за ним автомобиль. Шофёр, усатый унтер-офицер, почтительно открыл полковнику дверцу. Поручику Дымникову тоже было приказано ехать.
В автомобиле уютно, тепло и можно не видеть город, захлёстываемый толпой и туманом, но, к сожалению, это не позволяет забыть о происходящем.
У подъезда Градоначальства на Гороховой полковника ожидал жандармский ротмистр. Провели наверх. В приёмной толпились адъютанты. С некоторыми Дымников был знаком. По их поведению легко было догадаться, что обстановка в городе ухудшается: не слышно ни анекдотов, ни рассказов об оперетте или «Привале комедиантов» — только короткие и негромкие фразы о забастовщиках, о взбунтовавшихся полках. Полковника сразу пригласили в кабинет командующего.
   — Ваше высокопревосходительство, помощник командира лейб-гвардии Преображенского полка гвардии полковник Кутепов по вашему приказанию прибыл.
Усадили в кресло. Здесь в большом кабинете собрались те, кто обязан навести в городе порядок и восстановить нормальную жизнь. Главным был генерал Хабалов. «Настоящий генерал-командир», — решил, глянув на него, Кутепов: лет около 60, красивая седина, уверенный взгляд, спокойный голос человека, привыкшего к тому, что его слушают и повинуются. В кресле у стола градоначальник Балк, который, кажется, был испуган ещё несколько дней назад, но так и не отошёл от испуга. У окна военный министр Беляев, генерал, попавший «в случай» к императрице. Его Кутепов знал и не любил. Министр, прозванный в армии «Мёртвая голова», сидел неподвижно, с ничего не выражающим каменным лицом. Рядом с Беляевым Кутепов увидел министра внутренних дел Протопопова — худенького, с седой подстриженной бородкой, с головой, словно вдавленной в плечи. Были здесь и преображенец полковник Павленков и ещё несколько офицеров. Они собрались, чтобы решить судьбу столицы, судьбу России. Что же они решили?
--------------------------------------------------------------

                               
Категория: Книги
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск

Меню сайта

Чат

Статистика

Онлайн всего: 9
Гостей: 9
Пользователей: 0

 
Copyright Redrik © 2016