Пятница, 09.12.2016, 04:56
TERRA INCOGNITA

Сайт Рэдрика

Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная » Книги

Колин Маккалоу / Женщины Цезаря
24.03.2010, 18:49
— Брут, мне не нравится твоя кожа. Подойди, пожалуйста, поближе к свету.
Четырнадцатилетний подросток не шевельнулся, склонившись над листом бумаги Фанния с тростниковой палочкой в руке, на которой давно уже высохли чернила.
— Подойди сюда, Брут. Сейчас же, — спокойно повторила мать.
Он знал ее. Поэтому отложил палочку. Мать не вызывала у него смертельного ужаса, но навлекать на себя ее неудовольствие он не хотел. Один ее зов еще можно было проигнорировать, но повторный означал, что она ждет немедленного повиновения. Поднявшись, он подошел к окну, где стояла Сервилия. Ставни были широко открыты. Рим задыхался от ранней, не по сезону, жары.
Хотя Сервилия была невысокого роста, а Брут в последнее время стал быстро расти, он все еще был не намного выше ее. Мать цепко взяла его за подбородок и принялась пристально рассматривать красные прыщи, вызревающие у него вокруг рта. Потом смахнула черные кудри со лба: и тут тоже!
— Тебе надо подстричься! — сказала она и так дернула за локон, падающий на глаза, что у мальчика выступили слезы.
— Мама, короткие волосы — это неинтеллектуально, — возразил он.
— Короткие волосы — это практично. Они не закрывают лицо и не раздражают кожу. О, Брут, как с тобой трудно!
— Если ты хотела сына-воина с короткой стрижкой, мама, то вместо двух девочек родила бы от Силана больше мальчиков.
— Один сын нам по средствам. На двоих понадобилось бы куда больше денег. Кроме того, если бы я родила Силану сына, ты не был бы его наследником. Тебе осталось бы только состояние твоего отца.
Сервилия прошла к столу, за которым работал Брут, и принялась нетерпеливо перебирать разные свитки.
— Посмотри на этот беспорядок! Неудивительно, что ты сутулишься. Тебе надо ходить на Марсово поле с Кассием и другими мальчиками из твоей школы, а не тратить время в пустых попытках изложить всего Фукидида на листе бумаги.
— Но я пишу лучшие краткие переложения во всем Риме, — хвастливо заметил Брут.
Сервилия с иронией посмотрела на сына.
— Фукидид был довольно лаконичен, но все же ему понадобилось написать несколько книг, чтобы изложить всю историю конфликта между Афинами и Спартой. Какой прок в том, что ты ломаешь его прекрасный греческий язык, чтобы ленивые римляне могли прочесть твое изложение, а потом поздравлять себя с тем, что знают о Пелопоннесской войне все?
— Литература становится слишком пространной, — упорствовал Брут. — Человек не может охватить ее всю, не прибегая к конспектам.
— Твоя кожа делается все хуже и хуже, — произнесла Сервилия, возвращаясь к теме, которая ее действительно интересовала.
— Это свойственно всем мальчикам моего возраста.
— Но это не входит в мои планы относительно тебя.
— Да помогут боги всем и всему, что не входит в твои планы относительно меня! — воскликнул он, охваченный внезапным порывом раздражения.
— Одевайся, мы выходим, — только и проговорила Сервилия, покидая комнату сына.
Когда Брут появился в атрии просторного дома Силана, на нем была простая белая тога для юношей. Официально он станет мужчиной лишь в декабре, в день праздника Ювенты, богини юности. Мать уже поджидала его. Когда Брут приблизился к ней, она в очередной раз критически оглядела его.
Да, определенно он сутулится. А каким милым ребенком он был еще в прошлом январе, когда Сервилия заказала его бюст у Антенора, лучшего скульптора-портретиста во всей Италии… Но сейчас половое созревание стало проявляться слишком агрессивно, и былое очарование детства безвозвратно исчезало — даже на предубежденный взгляд матери. Глаза у него были, большими, черными, взгляд под тяжелыми веками — мечтательным. Но его нос отнюдь не становился истинно римским, разрушая все надежды Сервилии, он упорно оставался коротким и курносым, как и ее собственный. А кожа, которая прежде была такого чудесного оливкового цвета, столь гладкая и безупречная в младенчестве, теперь внушала ей ужас. Что, если Брут войдет в число несчастных с теми нездоровыми прыщами, которые оставляют неизгладимые рытвины на лице? Очень скоро мальчику исполнится пятнадцать лет. Прыщи! Как отвратительно и низко! Но начиная с завтрашнего дня Сервилия начнет наводить справки у врачей и знахарей. И нравится это Бруту или нет, он будет ежедневно ходить на Марсово поле и выполнять там необходимые упражнения. Он обязан учиться военному делу. Это необходимо. В семнадцать лет он должен записаться в римские легионы. Конечно, в качестве контубернала, а не простого солдата. Ее Брут станет кадетом в личном штабе какого-нибудь командира-консуляра, который примет мальчика к себе благодаря его имени. Происхождение Брута и общественное положение его семьи этому порукой.
Управляющий открыл им дверь, выходящую на узкую улицу Палатина. Сервилия быстро направилась в сторону Форума, сын старался не отставать от нее.
— Куда мы идем? — спросил он, все еще нервничая, потому что мать отвлекла его от конспектирования Фукидида.
— В дом Аврелии.
Он по-прежнему был занят оставленной работой, мысленно прикидывая, как выразить огромный объем информации одним предложением. И день сегодня выдался таким жарким! Если бы не это, его сердце радостно забилось бы при известии о цели их пути. Но сегодня он застонал:
— О, только не в эти трущобы!
— Именно туда.
— Это так далеко! Такое мрачное место!
— Место, может быть, и мрачное, сын мой, но у хозяйки безупречные связи. Там будут все. — Она помолчала, взглянула на сына, не поворачивая головы. — Все, Брут, все.
На это он ничего не ответил.
Двое слуг шли впереди, освобождая им дорогу. Сервилия почти бегом спустилась с лестницы Кольчужников и погрузилась в сутолоку Римского Форума, где так любят собираться римляне — слушать, наблюдать, прогуливаться… да просто ради того, чтобы побыть среди сильных мира сего. Ни Сенат, ни комиции сегодня не устраивали собраний, и у судов был короткий перерыв, но тем не менее кое-кто из великих оказался на Форуме. Они выделялись из толпы благодаря пучкам прутьев, которые ликторы держали на уровне плеч, чтобы продемонстрировать их империй.
— Дорога все время в гору, мама! Ты можешь идти помедленнее? — попросил, задыхаясь, Брут, поспешая за матерью, которая быстро шагала по кливусу Орбия, с дальней стороны Форума. Пот ручьями катил с него.
— Если бы ты больше времени уделял физическим упражнениям, ты бы не жаловался, — равнодушно отозвалась Сервилия.
Тошнотворные запахи ударили в нос Бруту, когда они достигли высоких многоквартирных домов Субуры, заслонявших свет солнца. По обшарпанным стенам ползла слизь. Темная липкая жижа текла в сточных канавах и проваливалась в решетки. Мать и сын проходили мимо бесчисленных крохотных лавчонок. По крайней мере, отбрасываемая этими жалкими строениями тень хоть как-то спасала от жары. Но все же Субура представляла собой тот лик Рима, без которого молодой Брут запросто мог обойтись.
Наконец они подошли к довольно благопристойной двери из мореного дуба с гравировкой под филенку. На двери висело до блеска отполированное медное кольцо в виде головы льва с раскрытой пастью. Один из сопровождавших Сервилию слуг энергично постучал, и дверь тотчас же открылась. На пороге появился старый, довольно полный грек-вольноотпущенник. Он низко поклонился, приглашая их войти.
Конечно, они попали на собрание женщин. Если бы Брут уже достиг того возраста, когда можно надевать простую белую toga virilis, ему не разрешили бы присутствовать здесь. Эта мысль вызвала у него панику. Мать просто обязана добиться своей цели! Ему необходимо продолжать видеть свою дорогую любовь и после декабря, когда ему исполнится шестнадцать. Ничем не выдав своих чувств, он отошел от Сервилии, как только началась церемония приветствий, и устроился в углу этой шумной комнаты, стараясь слиться с ее скромным декором.
— Ave, Брут, — послышался нежный, с легкой хрипотцой голосок. — Привет!
Он повернул голову, слегка опустил взгляд — и почувствовал, как его сердце упало.
— Ave, Юлия.
— Иди сюда, сядь со мной, — приказала внучка хозяйки дома, ведя гостя к двум низким стульям, что стояли в другом углу комнаты.
Она уселась грациозно и спокойно, как устраивается в гнезде лебедь. А он неуклюже пытался последовать ее примеру.
Ей всего восемь лет. «Как можно уже в таком возрасте быть такой красивой?» — удивлялся пораженный Брут, который хорошо знал девочку, потому что его мать была близкой подругой ее бабушки. Беленькая, как снег, острый подбородок, скулы выдаются. Нежно-розовые губы, восхитительные, как клубника, пара распахнутых голубых глаз, которые с живым интересом смотрят на все, что ее окружает. Если Брут пустился в лирику, то это из-за нее, которую он любит уже много лет! Он даже не понимал, что это любовь, пока совсем недавно она не посмотрела на него с особенно нежной улыбкой. В тот же миг он нашел слово для обозначения своего чувства. Любовь. Осознание этого факта оглушило его, точно удар грома.
В тот же вечер Брут явился к своей матери и сообщил ей, что хочет жениться на Юлии, когда она вырастет.
Сервилия с удивлением посмотрела на сына.
— Дорогой мой Брут, ведь она же еще ребенок! Тебе придется ждать ее лет девять-десять.
— Ее могут с кем-нибудь обручить задолго до того, как она достигнет брачного возраста! — с болью воскликнул юный Брут. — Пожалуйста, мама, как только ее отец вернется, попроси для меня ее руки!
— Но ведь ты можешь и передумать.
— Никогда, никогда!
— У нее совсем небольшое приданое.
— Зато ее происхождение должно тебя устраивать!
— Да, это верно.
Взгляд черных глаз, который умел быть таким жестким, с нежностью остановился на сыне. Сервилия оценила силу последнего аргумента. Она немного подумала и кивнула.
— Очень хорошо, Брут. Когда ее отец следующий раз окажется в Риме, я попрошу руки Юлии. Тебе не обязательно жениться на богатой, но весьма существенно, чтобы происхождение твоей супруги было не ниже твоего. А Юлия из рода Юлиев — идеальный вариант. Особенно эта Юлия. Патрицианка с обеих сторон.
И они решили ждать, когда отец Юлии вернется по окончании службы. Сейчас он был квестором в Дальней Испании. Квестор — самая младшая, но тоже важная должность магистратуры. Сервилия знала, что отец Юлии отлично выполняет свои обязанности. Странно, что она никогда не встречалась с ним, особенно если учесть, что истинных аристократов в Риме не так-то много. Конечно, Сервилия была аристократкой, и отец Юлии — тоже. Но среди женщин ходил слух, что в своем круге Цезарь является чем-то вроде изгоя. Он всегда слишком занят и не принимает участия в светских развлечениях, чем занимаются большинство ему подобных, когда приезжают в Рим. Если бы они уже были знакомы с Цезарем, Сервилии было бы куда проще просить у него руки его дочери для своего сына. Впрочем, Сервилия не сомневалась в согласии. Брут — идеальный жених, даже в глазах представителя рода Юлиев.

Конечно, приемная Аврелии не могла сравниться с атрием на Палатине, но все же она была достаточно просторной и могла вместить с дюжину женщин. Окна с открытыми ставнями выходили на довольно приличный сад, выращенный благодаря стараниям Гая Матия — старого жильца Аврелии, занимавшего другую квартиру первого этажа. Он разыскал розы, которые могли цвести в тени, и уговорил жильцов посадить виноград, который поднимался на высоту двенадцатого этажа, цепляясь за стены и балконы. Матий подстриг кусты, придав им форму шаров, и придумал хитрое приспособление для подачи воды в небольшой мраморный бассейн. Фонтан бил из распахнутой пасти дельфина с раздвоенным хвостом.
Стены приемной были окрашены в красный цвет, пол плохонькой террасы отполирован до красновато-розового блеска; раскрашенный потолок имел вид полуденного неба, покрытого облаками. А ведь Аврелия могла бы позволить себе и недорогую позолоту… «Конечно, эти комнаты — не резиденция одного из могущественных римских богачей, но вполне подходящее обиталище для молодого сенатора», — подумал Брут, наблюдая за Юлией и женщинами. Юлия поймала его взгляд, и он не отвел глаз.
Его мать уселась на ложе рядом с Аврелией, где имела возможность продемонстрировать себя с выгодной стороны, несмотря на то обстоятельство, что сама хозяйка дома в свои пятьдесят пять все еще считалась одной из самых красивых женщин Рима. Аврелия была стройна, изящна. Особенно выигрывала ее внешность, когда Аврелия сидела спокойно. В этих случаях оставалась незаметной излишняя резкость ее движений. Ни единой седой нити не мелькало в ее каштановых волосах, кожа — гладкая, бархатистая. Именно она рекомендовала Сервилии школу для Брута, потому что Аврелия являлась главной наперсницей Сервилии.
И Брут погрузился в мысли о школе — типично для ума, склонного к блужданию. Мать не хотела отправлять его туда, боясь, что ее ненаглядный мальчик окажется в окружении детей ниже его по положению и состоянию. Она беспокоилась, что над его усердием начнут смеяться. Лучше, если у Брута будет домашний наставник. Но отчим мальчика настоял на том, чтобы единственный сын получил стимул, заставляющий его соревноваться в знаниях с другими учениками. Это будет полезно. Кроме того, у Брута появятся товарищи для детских игр. Так высказался Силан. Он не столько ревновал к тому, что Брут занимал главное место в сердце Сервилии, сколько беспокоился о том, чтобы пасынок, по крайней мере, умел общаться с самыми разными людьми. Это пригодится юному Бруту, когда тот вырастет. Естественно, Аврелия рекомендовала совершенно исключительную школу, но педагоги, к сожалению, обладали слишком независимым складом ума, который позволял им принимать одаренных мальчиков из менее изысканного общества, чем круг, достойный Марка Юния Брута. А что уж говорить о нескольких девочках, которые также были признаны достаточно талантливыми!
Имея такую мать, как Сервилия, Брут неизбежно возненавидел школу. Впрочем, Гай Кассий Лонгин, его соученик, которого Сервилия всячески нахваливала, был из такой же хорошей семьи, что и Юний Брут. Однако Брут выносил «дружбу» Кассия только для того, чтобы доставить удовольствие матери. Что общего у него с крикливым непоседой, который бредит о войне, борьбе, о великих подвигах? Только одно кое-как примирило Брута с тем ужасным испытанием, которым стали для него школа и такие товарищи, как Кассий: Брут очень быстро сделался любимцем учителя.
К сожалению, единственный человек, которого Брут хотел бы назвать своим другом, был его дядя Катон. Но Сервилия и слышать не хотела ни о какой дружбе сына с ее презренным сводным братом. Она не уставала напоминать Бруту о том, что дядя Катон происходит от крестьянина из Тускула и раба-кельтибера, в то время как в самом Бруте соединились две очень древние линии: одна — от Луция Юния Брута, основателя Республики (который сверг последнего римского царя Тарквиния Гордого), а другая — от Гая Сервилия Ахалы (убившего Спурия Мелия, когда тот попытался провозгласить себя царем Рима в первые десятилетия существования Республики). Поэтому Юний Брут, который через свою мать являлся патрицием Сервилием, не мог общаться с таким выскочкой, как дядя Катон.
— Но ведь твоя мать вышла замуж за отца дяди Катона и родила ему двоих детей! — однажды возразил ей Брут.
— И тем самым навсегда опозорила себя! — зло ответила Сервилия. — Я не признаю ни этого союза, ни его потомства — и ты, дружочек, тоже не будешь их признавать!
На этом дискуссия и закончилась. Вместе с тем настал конец всякой надежде, что Бруту позволят видеться с дядей Катоном чаще, чем этого требуют приличия. А какой замечательный человек дядя Катон! Истинный стоик, восхищающийся древними строгими обычаями Рима, ненавидящий показуху, критикующий дутые претензии на величие таких, как Помпей. Помпей Великий. Очередной выскочка без надлежащих предков. Помпей, который убил отца Брута, сделал вдовой его мать, дал возможность такому ничтожеству, как хилый Силан, забраться к ней в постель и сделать ей двух тупоголовых девчонок, которых Брут неохотно называл сестрами…
— О чем ты думаешь, Брут? — улыбаясь, спросила Юлия.
— Да так, ни о чем, — уклончиво ответил Брут.
— Это отговорка. Я хочу знать правду.
— Я думал о том, какой потрясающий человек мой дядя Катон.
Юлия наморщила широкий лоб:
— Дядя Катон?
— Ты его не знаешь, потому что он еще недостаточно стар, чтобы заседать в Сенате. Он ненамного старше меня.
— Это он не позволил плебейским трибунам убрать колонну внутри Порциевой базилики?
— Да, это сделал мой дядя Катон! — с гордостью подтвердил Брут.
Юлия пожала плечами:
— Мой папа говорит, что он поступил глупо. Если бы колонну убрали, плебейским трибунам было бы куда просторнее.
— Но дядя Катон был прав. Колонну поставил там Катон Цензор, когда возводил первую базилику в Риме. Там она и должна оставаться, как того требуют mos maiorum. Катон Цензор разрешил плебейским трибунам использовать его базилику для заседаний, потому что понимал их положение. Они — магистраты, избранные исключительно плебсом, они не представляют всего римского народа и поэтому не имеют права собираться в храме. Но Катон Цензор предоставил им не все здание, а только часть. В то время они были благодарны ему и за это. А теперь они вознамерились переделать сооружение, оплаченное деньгами Катона Цензора. Мой дядя Катон не допустит осквернения памятного строения своего тезки-прадеда.
Поскольку Юлия по натуре была миролюбива и ненавидела спорить, она снова улыбнулась, коснулась руки Брута и нежно пожала ее. Брут — такой избалованный мальчик, такой сердитый и преисполненный чувства собственной значимости! Но Юлия давно его знала и, не совсем понимая почему, очень жалела его. Вероятно, потому, что его мать — такая злючка!
— Но это случилось до того, как умерли тетя Юлия и моя мама, поэтому, думаю, теперь больше никто не захочет разрушить колонну, — сказала она.
— Твой отец должен скоро вернуться домой, — проговорил Брут, возвращаясь к мысли о браке.
— Он может приехать в любой день, — оживилась девочка. — Я так скучаю по нему!
— Говорят, он — причина беспорядков в Италийской Галлии по ту сторону реки Пад, — заметил Брут, повторяя то, что горячо обсуждалось женщинами, окружившими Аврелию и Сервилию.
— Зачем ему это? — спрашивала Аврелия, насупив прямые черные брови. Ее знаменитые фиолетовые глаза сверкнули. — Правда, случались времена, когда Рим и римские аристократы возмущались мной! Но почему именно моего сына они всегда выбирают для своей критики и политических сплетен?
— Потому что он слишком высок, слишком красив, слишком популярен среди женщин и слишком самоуверен, — отозвалась Теренция, жена Цицерона, прямолинейная в высказываниях и вечно чем-то недовольная.
— Кроме того, — добавила супруга знаменитого оратора, — он одинаково хорошо владеет как устным, так и письменным слогом.
— Эти качества у него врожденные. А клеветник, которого я могла бы назвать по имени, не обладает ни одним из этих качеств! — резко прервала ее Аврелия.
— Ты имеешь в виду Лукулла? — уточнила Муция Терция, жена Помпея.
— Нет, его нельзя обвинить — по крайней мере, в этом, — возразила Теренция. — Думаю, его больше заботят царь Тигран и Армения, чем что-либо происходящее в Риме, за исключением всадников, которые не могут толком собрать налоги в его провинциях.
— Она намекает на Бибула, ведь он вернулся в Рим, — произнесла величественная фигура, занимавшая лучшее кресло. Единственная среди разноцветной группы, она была с головы до ног одета в белое. Драпировки скрывали все женские прелести, которыми, возможно, обладала гостья. На ее царственной голове красовалась корона из семи рядов чистой шерсти, скрученной в жгуты. Тонкая вуаль, накинутая на корону, взлетела, когда она резко повернулась, чтобы взглянуть на двух женщин, восседавших на ложе. Перпенния, старшая весталка, фыркнула: — О бедный Бибул! Он не в силах прикрыть наготу своей злобы.
— Возвращаясь к тому, что я говорила, Аврелия, — вновь подала голос Теренция. — Если твой рослый, красивый сын делает своими врагами щупленьких, маленьких человечков вроде Бибула, то только он сам виноват в том, что по его поводу злословят. Ведь это верх безрассудства — осмеять человека перед товарищами, назвав его «блохой»! Бибул — враг на всю жизнь.
— Какая чепуха! Это произошло лет десять назад, когда оба они были почти подростками, — сказала Аврелия.
— Перестань! Ты же хорошо знаешь, насколько низенькие люди чувствительны к прозвищам, намекающим на их рост, — отмахнулась Теренция. — Ты, Аврелия, — из старинной семьи политиков. Вся политика строится на общественной репутации человека. А твой сын сильно подорвал общественную репутацию Бибула. Люди продолжают называть его Блохой. Он никогда не забудет этого и не простит.
— Не говоря уже о том, — едко добавила Сервилия, — что клеветнические обвинения Бибула охотно выслушивают такие существа, как Катон.
— А что именно говорит Бибул? — сквозь зубы спросила Аврелия.
— О, ну например… что вместо того, чтобы возвратиться из Испании прямо в Рим, твой сын поехал в Италийскую Галлию и стал подстрекать к мятежу людей, которые не имеют римского гражданства, — сообщила Теренция.
— Это абсолютная чушь! — возмутилась Сервилия.
— И почему же это чушь, почтенная матрона? — произнес низкий мужской голос.
В комнате вдруг стало очень тихо. Маленькая Юлия выбежала из своего угла и бросилась к вошедшему.
--------------------------------------------------------------

                               
Категория: Книги
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск

Меню сайта

Чат

Статистика

Онлайн всего: 21
Гостей: 20
Пользователей: 1
Маракеши

 
Copyright Redrik © 2016