Понедельник, 05.12.2016, 07:30
TERRA INCOGNITA

Сайт Рэдрика

Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная » Книги

Татьяна Беспалова / Генерал Ермолов
17.11.2016, 21:21
К весне 1817 года на Сунже существовали два небольших укрепления. Генерал Дельпоццо поставил в этом месте Назрановский редут для прикрытия Военно-Грузинской дороги, проходившей тогда от Моздока к Владикавказу через землю ингушей. До этого, в 1817 году, Алексей Петрович Ермолов, уезжая в Персию, приказал поставить и другое укрепление, Преградный Стан, в пятидесяти вёрстах от селения Назрань. Новый редут был занят ротой Владикавказского гарнизонного полка с двумя орудиями и сотней казаков. Русские солдаты принялись рубить лес за рекой Сунжа, что сильно обеспокоило чеченцев. Но чеченцы ещё надеялись на неприступность своих аулов, закрытых густыми лесами и топкими болотами. Проявлять покорность было не в их характере. Их выбор был между обороной, в случае продвижения русских за Сунжу, и нападением. На строительство Преградного Стана они ответили рядом опустошительных набегов на затеречные станицы. По примеру прежних лет они надеялись вынудить тем Ермолова заключить соглашение на выгодных для них условиях. Фигура Ермолова вызывала у них ужас, но они всё ещё не верили его угрозам, и даже сбор войск на Тереке мало беспокоил чеченцев, привыкших к мимолётным вторжениям русских. Чеченцы предполагали, что, сделав два-три перехода, войска вернутся назад, и всё останется по-прежнему. Только мирные чеченцы, обитавшие между Сунжой и Тереком, могли до некоторой степени оценивать значение совершавшихся событий.
Но чем беспокойнее и злее становились чеченцы, тем скорее должно было наступить возмездие, тем больше было поводов Ермолову перейти от угроз к решительному действию, и с ранней весны 1817 года на Тереке начал сосредоточиваться сильный отряд. К двум батальонам шестнадцатого полка, стоявшим здесь зимою, прибыл из Крыма восьмой егерский полк, пришёл из Кубы батальон Троицкого полка и был передвинут из Грузии батальон кабардинцев. В станице Червленной в то же время сосредоточено шестнадцать орудий и до тысячи донских и линейных казаков. Вскоре на линию прибыл и сам Ермолов, чтобы лично руководить военными действиями. Он выехал из Тифлиса в апреле, когда дорога через горы ещё была завалена глубокими снегами, и большую часть пути делал пешком. Объехав затем весь правый фланг Кавказской линии и Кабарду, он прибыл наконец в станицы Терского казачьего войска и восемнадцатого мая остановился г Червленной, откуда должно было начаться движение за Терек, в земли чеченцев. В мае 1817 года части регулярной русской армии под командованием губернатора Кавказа, генерала Алексея Петровича Ермолова перешли Терек.


   — Вот в чём змызл обозной жисти, знаешь ли, паря? — спросил старый казак Захарий-Слива Громов у Фёдора.
Фёдор искоса посмотрел в его багровое лицо. Всё как обычно: нос сливой, обвислые седые усищи, пожелтевшие от табака. Папаха надвинута на самые брови.
   — Ну в чём? — нехотя переспросил Фёдор.
   — В движении, паря! В том, чтоб достичь и постичь! — старый казак ткнул в небеса кривым пальцем. — Вот ты, паря, всю жисть в бою да в разведке, в разведке да в бою. А теперь и твоя жисть переменица. Как выстроит батюшка Лексей Петрович крепость, так поставит в бастиёнах её пушки, так и достигнем мы мира. Сделаемся замлепашцы. А как загонит батюшка Лексей Петрович чечена в хладные горы, в дремучи дебри, как зачнут чечены от голодухи там сохнуть, так стануть пожиром жрать друг дружку, так и постигнут разом силищу нашу.
   — Так крепость-то ещё построить надо!
   — И тут ты прав, паря! Ой надо, ой надо. Крепости они сами по себе не строяца. Придётся попотеть нам с тобой, паря. Ой, попотеть!
Третий день они тащились к Сунже. Обоз и пушки, бабы и детишки. То грязюка непролазная, то каменюки да пыль. И только лес, дремучие дебри кругом. Время от времени Фёдор сбегал в дозор. И ноги коню размять и самому проветриться. Когда же настанет конец этому пути? Эх, зачем не пошёл вперёд с авангардом, зачем не послушал Ваньку?!
На ночь вставали лагерем, выставляли посты, отправляли во все стороны разведку. Разведчики неизменно доносили одно и тож: всякий блудливый и преступный люд сбивается в шайки и крутится вокруг обоза. Да Фёдор и сам их видел. Только вчера последний раз сдуру чуть не налетел на шайку лезгин. Одного треснул шашкой по башке, уже в вечеру в лагерь приволок. Лезгин ни жив ни мёртв, но злобен, тварь. Однако рассказал, что в Черкесии снова чума, и потому они, лезгины, туда ни ногой. А здесь — грабь на здоровье! Вольному воля!
Порой эта сволочь так близко к обозу подходит, что слышно, как перекликаются шакалы. Но нападать боятся. Ярмул войско ведёт. Случись чего — нещадно покарает.
Сам Алексей Петрович виден войскам каждый день. На марше вместе со всеми пыль глотает или в грязюке вязнет — это уж как придётся. И генерал Вельяминов вместе с ним. Наверное, уж порешили, где крепость поставят. Для вольного казачества и солдатиков служивых станет дела: лес вали, пни корчуй да рвы рой.
В один из дней проходили через городишко. Село не село, аул не аул — басурманское племя кто разберёт? Застали на улице двух женщин, не русских, но красивых. Иудейской веры. И ничего, не тронули. Так отпустили, с миром. В одном из домишек обнаружился священник католической конфессии, отец-иезуит. О находке незамедлительно донесли Алексею Петровичу. Генерал в нелицеприятных выражениях велел святого отца сопроводить за Терек, до самого Моздока. Вот и всё веселье обозной жизни. Скучно Федьке Туроверову обоз охранять. Ой, скучно!


Так и шнырял гребенской казак взад и вперёд вдоль растянувшейся на пару вёрст вереницы повозок, конных и пеших отрядов, пока не привлёк его внимание чудной дядька. Впрочем, не очень-то и чудной, а просто любопытный.
   — Так ты, значит, Георгиевкий кавалер? — спросил дядька для начала разговора.
   — Так точно, — коротко рапортовал Фёдор.
   — Да-а-а-а-а, — протянул дядька, закуривая короткую трубочку. — Вы, как я думаю, все тут герои-пограничники. Экий ты бравый молодец! А конь-то у тебя, видать, из самого Карабаха. На таком и князю не стыдно в бой идти. Так ли?
   — Так точно, — подтвердил Фёдор.
   — Экий ты немногословный, сынок. Сам — бравый воин на знатном жеребце гарцуешь. При шашке, при ружже, при ордене, а слова из тебя не вытянешь. Не офицер ли? На первый взгляд вас, казаков, не разберёшь... Коли пики нет — значит, офицер.
   — Не-а... — улыбнулся Фёдор.
   — Оно и видно. Шашка-то у тебя простая, не офицерская... Экая ж у тебя красивая коробка! С царским гербом!
Фёдор вздохнул. Лядунницу он получил в наследство от Пашки Темлякова, убиенного казака Хопёрского полка. Эх, как попали они тогда в засаду в чащобах чеченского леса. Ввязались сдуру в бой, заманил их нехристь к лесному завалу: спереди толстые брёвна навалены так, что коню не перепрыгнуть. Сзади — ураганный огонь. Фёдор уж не чаял выжить, но всё ж сумел прорваться, повезло. Пашаткин конь надёжным оказался, вынес всадника из боя, но злая пуля чечена нагнала его. Похоронили. Пашаткин штуцер тогда Ванюша забрал себе на память, а лядунница с гербом Фёдору досталась.
   — Да ты сам-то кто таков? — отвечал Фёдор рассеянно.
Казак держал оружие наготове. Короткий, шестилинейный штуцер был заряжен и лежал поперёк седла. Щегольское нагалище из барсучьего меха, выделанное шерстью наружу, казак прибрал в торока. Его Соколик осторожно ступал по каменистой дороге рядом с повозкой, которой правил любопытный дядька. Они ехали в середине колонны русских войск. Пара ухоженных волов, потряхивая рогатыми головами, тянула повозку. Громыхал нехитрый домашний скарб. Ветви деревьев отбрасывали колеблющиеся тени на широкие спины волов.
Казак всматривался в заросли терновника по сторонам дороги. Войско медленно двигалось между скалистых холмов, поросших густыми рощами орешника и ольхи.
Места эти густо заселяла непуганая дичь. Пыль и грохот войскового обоза не смущали лесных обитателей. В высокой траве вдоль дороги мельтешили фазаны. Опытный глаз Фёдора замечал в ежевичных дебрях рыжий бок косули, а ночами волчий вой смущал покой усталых воинов.
   — Орден и коня я получил за битву при Хан-Кале, дядя. Под командой генерала Булгакова наш полк тогда сражался, — продолжил Фёдор. — И сейчас, как обычно, в разведке служу. Вот, Соколику роздых дать решил...
   — Сколько ж годов тебе было тогда, при Хан-Кале-то?
   — Восемнадцатый шёл, — Фёдор вздохнул. — Двух старших братьев потерял я в проклятой дыре, дядя. И вот опять судьба меня влекёт к этому Богом забытому месту.
Дядька покуривал трубочку да время от времени встряхивал вожжами, давая понять волам, что не заснул, дескать, их возница. Дядька — русский мужичок лет пятидесяти, курносый и лысоватый, с водянистыми внимательными глазами и босым лицом. Говорил он голосом тихим и внятным. Одет был, как и всё кавказское воинство, не по форме. Под, хорошего сукна, но изрядно поношенным, офицерским мундиром, была надета крестьянская льняная рубаха. Плешивую его голову покрывала обычная егерская фуражка. Он сидел в неудобной позе, подобрав под себя ноги, обутые в хорошие козловые сапоги. Спиной старый солдат упирался в столешницу красного дерева. Фёдор с любопытством рассматривал ножки столика изящной работы. Они имели форму извивающихся змей. В основании каждой ноги помещалась змеиная голова с разинутой пастью и высунутым языком. Тут же рядом со столиком громоздились несколько добротных, окованных железом сундуков и огромный медный самовар с прокопчённой трубой. Некоторые из сундуков были заперты увесистыми замками, другие же — просто перепоясаны верёвками.
   — Меня Кириллом Максимовичем зовут. Софронов моя фамилия. Будем знакомы, герой, — проговорил дядька.
   — Я не герой, — хмуро ответил Фёдор. — Я просто Федька Туроверов. Разведчик я. Батька мой кузницу держит в станице Чевленой... И сейчас там мамка моя, да жена, да сеструха, да детки...
Обоз медленно тянулся по поросшей густым лесом долине. Иногда мимо них на тяжёлом кряжистом жеребце проносился с громовым топотом егерь. А бывало, что и генеральский адъютант в бурке, при сабле в изукрашенных ножнах следовал мимо.
   — Кто ж твой командир, парень? — заново принялся расспрашивать дядька.
   — Командир? — набычился Фёдор. — Мы одного лишь командира признаем! Алексей Петрович Ермолов — вот наш отец и командир, а остальная шантрапа нам так, по боку...
Дядька лукаво усмехнулся.
   — Какие-то там приказания Петька Фенев отдаёт... есаул... — вздохнул Фёдор.
Казак сказал, казак пустил коня с места и галоп. Так и пропал Фёдор Туроверов с глаз Кирилла Максимовича, денщика грозного Ярмула — генерала Алексея Петровича Ермолова.
   — Партизанщина... — хмыкнул вослед ему Кирилл Максимович.


Фёдор пытался догнать авангард, но сбился с пути. Весь день мотало и кружило его по рощам вблизи аула Кули-Юрт. Дело шло к вечеру, когда казак и его конь взобрались по крутому отрогу на вершину невысокой горы. Прямо под ними, к лысому склону прилепился Кули-Юрт, окружённый с трёх сторон возделанными полями. Ниже селения, на дне ущелья темнела дубовая роща. Над аулом тут и там поднимались дымы пожарищ. Пламени видно не было. Огонь уже пожрал всё, что годилось ему в пищу. Соколик тревожно вдыхал пахнущий дымком воздух. Фёдор соскочил с седла на землю, присмотрелся, пытаясь разглядеть людей на улицах селения. Но зоркий глаз разведчика не находил среди каменных строений ни человека, ни козы. Даже кота приблудного не удалось узреть Фёдору среди обожжённых руин.
Ночь провели под звёздами, на голой вершине горы. Оба, и конь и всадник, не сомкнули глаз. Фёдор всё всматривался в чёрный провал долины, туда, где мёртвым сном спал Кули-Юрт. Ничего не смог разглядеть разведчик в темноте. Только огоньки волчьих глаз, мелькали в ночи. Ничего не расслышал он, только заунывный вой голодной стаи тревожил Соколика до самого рассвета.
Солнце уже поднялось над вершинами восточных холмов, когда они вошли в Кули-Юрт. Дыхание занималось от невыносимой вони начавших разлагаться трупов и горелого человеческого мяса. Всадник и его конь видели убитых мужчин и женщин, детей и стариков. Жители аула умерли по-разному И самой лёгкой из смертей, которую мог принять житель Кули-Юрт в тот страшный день, была смерть от сабельного удара. Конь и его всадник блуждали по искривлённым улочкам словно одурманенные, забыв про осторожность. Фёдор разрядил оба пистолета, пытаясь разогнать пернатых и клыкастых падальщиков.
Наконец судьба вывела их на поляну в центре аула. Там на добротной виселице раскачивались тела троих мужчин. Их седые бороды почернели от засохшей крови, обнажённые тела несли следы жестоких пыток. У одного из старцев были переломаны обе руки. Острые обломки костей розовели в лучах утреннего светила. Голова другого являла собой сплошную рану, покрытую запёкшейся кровью. Распоротый сабельным ударом живот третьего закрывало грязное тряпьё. Этого третьего вздёрнули на виселицу живым. Его старческое лицо было так же обезображено удушьем, как и лица первых двух. Обезножили все трое уже после смерти — в ночи волки съели ступни мертвецов. Соколик дрожал и хрипел от злобы и страха, готовый то ли ринуться в бой, то ли пуститься наутёк, подальше от жутких руин. Но рука всадника, по-прежнему твёрдая, сдерживала его.
Никому не ведомо сколько времени мог простоять казак Фёдор Туроверов в немом оцепенении, сдерживая отважного коня, на залитой кровью площади чеченского аула. Три стрелы, пущенные метким стрелком, перебили виселичные верёвки. Мёртвые тела бесшумно рухнули в примятую траву. Соколик стремительно прянул вбок, пытаясь унести всадника прочь с площади, подальше от открытого места, под стены каменных строений. Фёдор успел заметить быструю тень, мелькнувшую на противоположной стороне поляны.
   — Стой, братишка, стой, родимый, — приговаривал Фёдор, спешиваясь и извлекая шашку из ножен. — А теперь беги! Встретимся скоро, коли Господу будет угодно. Храни тебя Святой Никола-чудотворец.
И Фёдор отпустил коня. Конь и его всадник, опытные разведчики, давно бы сгинули в чеченских дебрях, если б не звериное чутьё, связывавшее их неразрывными узами. Много раз смешивалась их кровь, пролитая в отчаянных схватках. Много одиноких ночёвок пережили они, не разжигая огня, согревая друг друга теплом тел. Много раз выносил конь своего всадника из-под свинцового ливня. Много раз спасал из ледяной воды бешеного Терека. Они верили друг другу нерушимой верой вечного братства, рождённого трудной жизнью между Русью и Нерусью.
Фёдор полз и крался среди выгоревших строений и разбросанных повсюду мертвецов. Он видел изуродованные тела и лица, искажённые смертной мукой. Фёдор стал частью этой жуткой картины. Он то превращался в камень, выпавший из стенной кладки, то в груду убогого обгорелого скарба, выброшенного из сакли на улицу, в тщетной попытке спастись от полного разорения. Фёдор искал следы убийц, надеясь найти по ним неизвестного мстителя.
Наконец чутьё разведчика вывело его к самому большому строению Кули-Юрта — мечети. На шпиле минарета трепетал знакомый штандарт восьмого егерского полка, пробитый во многих местах, но не отданный врагу. На пороге мусульманского храма неподвижно лежало ещё одно мёртвое тело.
«Ребёнок, — помыслил Фёдор, подбираясь поближе. — Нет, не ребёнок!»
Тело, облечённое красной черкеской, покоилось на побуревших ступенях мечети. Вот оно, то место на груди, где матушка Ивана вышила серебряными нитками лик Николы-чудотворца. В прошедшем году шальная чеченская пуля пробила Ванюшину грудь навылет. Как на собаке зажила тогда на нём страшная рана, а вот черкеска оказалась испорченной. Но Матрёна Никифоровна закрыла дыру хорошим лоскутом и вышила образ, чтобы он защитил грудь сына от новых ран.
Кровь на красном сукне и вправду была видна не явно. Само тело Ванюши оказалось маленьким, как тельце ребёнка-пятилетки.
Внезапно Фёдор ослеп. Слёзы нестерпимо жгли глаза. Влага потоком лилась по запылённому лицу, оставляя на нём грязные борозды. Тяжкое рыдание рвало грудь на части.
   — Ванюшка... как же ты, братишка, не уберёг себя... кто ж так люто поступил с тобой?! Ах, Ваня, Ваня....
Ни рук, ни ног, ни головы боевого товарища-побратима не нашёл Фёдор рядом с телом. Только белую папаху, на удивление чистую: ни бурого пятнышка, ни дырки от пули. Судорожно сунув папаху за пазуху, гонимый злобой, горечью и страхом, Фёдор пополз к дверям мечети. Нет, не забыл он о страшном лучнике, снявшем мертвецов с виселицы. Потому и не стал заходить внутрь строения, опасаясь попасть в западню. Лишь заглянул, чтобы удостовериться.
Внутри стены мечети были испещрены следами выстрелов. Пол почти сплошь покрывали мёртвые, изуродованные тела русских солдат и их врагов. Здесь приняла последний бой первая рота восьмого егерского полка, составлявшая авангард русской армии. В нос Фёдора ударило отвратительное зловоние, разлагающихся тел и испражнений. Но ни шороха, и ни стона не услышал казак.
Фёдор с трудом поднялся на ноги. Пошатываясь, он прошёл в дальний угол помещения. Там были свалены в кучу части тел павших русских воинов: руки, ноги, головы. С трудом преодолевая дурноту, уже в полуобморочном состоянии он перебирал окровавленные останки.
Ванюшина голова нашлась быстро. Помогли Святые угодники. Лицо товарища оказалось на удивление чистым, глаза распахнуты. Нет, никогда при жизни не видел Фёдор на этом лице такого смиренного, благостного выражения. Понемногу успокаиваясь, казак понёс драгоценную находку к выходу. Один лишь раз он не устоял, поскользнулся на залитом кровью полу. Сверзился прямо на тело мёртвого врага. Тот лежал навзничь, широко раскинув по сторонам руки. Каждая сжимала по огромному изогнутому клинку с узорной насечкой. Лицо врага покрывала корка засохшей крови, сделавшая черты лица неразличимыми.
«Ах вот оно что! Лезгины!» — помыслил казак.
Фёдор отнёс Ванюшины останки под дубок, росший на опушке леса.
   — Тут я и схороню тебя, братишка. Вот только штандарт сниму. Ты уж потерпи, ладно?
Фёдор направился обратно к мечети, размышляя о том, как сшибить знамя со шпиля минарета. Внезапно ему послышались тихие шаги в редком подлеске за спиной.
   — Ты пришёл ко мне, мой Соколик, верный дружочек, — прошептал Фёдор, оборачиваясь.
Зоркий глаз разведчика разглядел среди ветвей белую звезду на лбу и карие, с поволокой глаза. Соколик осмотрительно прятался. Он ждал, когда его всадник завершит скорбные дела.
Фёдор зарядил оба пистолета и изготовился к стрельбе. Он надеялся перебить шпиль купола пулями, сбить штандарт на землю. Разведчик поднял глаза в синеву небес туда, где на ветерке трепетало пробитое пулями полотнище. Маленькая фигурка карабкалась по крутому скату купола минарета: тоненькие ручки и ножки, как у паучка, рыжие кольца косы обвиты вокруг шеи, изгиб лука за спиной. Она почти достигла цели — шпиля с полумесяцем и трепещущим штандартом под ним. Подавляя крик, Фёдор рухнул ничком. Он замер, прижимаясь лбом к горячей земле.
«Только один выстрел есть у меня, только один выстрел, — билась и гремела у него в голове самая главная в жизни мысль. — И пусть Херувим Божий отнесёт мою пулю на своих крылах прямо к заветной цели».
Когда он снова решился посмотреть на купол минарета, женщина уже добралась до цели. Она протянула руку, чтобы снять штандарт. Грянул выстрел. Женщина сорвалась. Она съезжала вниз по куполу, отчаянно цепляясь за чешуи черепичной кровли.
   — Эх, промазал! — Фёдор в сердцах сплюнул.
Между тем женщине удалось остановить своё падение. Снизу Фёдору чудилось, что её тело срослось с крутым скатом купола минарета.
Фёдор не стал смотреть, как она спускается с крыши мечети, искусно пользуясь выступами и впадинами неровной кладки. Разведчик побежал в заросли к Соколику, за арканом.
--------------------------------------------------------------

                               
Категория: Книги
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск

Меню сайта

Чат

Статистика

Онлайн всего: 15
Гостей: 13
Пользователей: 2
mugendo, utah

 
Copyright Redrik © 2016