Воскресенье, 04.12.2016, 11:08
TERRA INCOGNITA

Сайт Рэдрика

Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная » Книги

Пол Картледж / История Древней Греции в 11 городах
27.09.2016, 18:08
Спарта

Ночь была на исходе, когда я с неохотой оставил эти прославленные руины, тень Ликурга, воспоминания о Фермопилах и все образы мифов и истории.
Ф. де Шатобриан. Путешествие в Грецию, Палестину, Египет и варварские страны


Из всех тех, о ком я пишу в этой книге, спартанцы, вероятно, возрадовались бы, увидев, что им посвящено самое короткое предисловие. Они – святые покровители брахиологии, непревзойденные мастера кратких ответов. Именно в их честь мы до сих пор называем такие фразы лаконичными, поскольку в древности одним из названий спартанцев было «лаконяне», откуда происходит притяжательное прилагательное lakônikos. Примеров этому множество, причем приобретших широчайшую известность. Один из самых моих любимых приведен Геродотом в 46-й главе III книги, где рассказывается о событиях примерно 525 г. до н.э. Некие изгнанники с острова Самос призывали спартанцев помочь им вернуться на родину, произнеся «речь, длина которой была под стать трудности их положения». Однако спартанцы ответили, что речь слишком длинна и сложна и они забыли, что самосцы сказали в начале, а потому не понимают сказанного дальше. Самосцы приняли это к сведению и, вновь явившись просить о помощи, не стали произносить речь по всем правилам, но указали на пустую суму и прибегли к иносказанию: «Сума просит хлеба». Спартанцы заметили по поводу этого безмолвного представления, что даже слова «сума» было слишком много, однако просимую военную помощь предоставить согласились.
Для спартанцев имели значение не слова, а дела, и это отчасти объясняет, почему имеющиеся в нашем распоряжении письменные свидетельства по истории Спарты столь скудны – по крайней мере по сравнению с Афинами. Спартанцы были настолько отрицательно настроены к письму, что сознательно оставляли свои законы незаписанными, и существовавший запрет указывать имена на могильных камнях соблюдался. Было, однако, два исключения: для павших в сражении воинов и, согласно дошедшему до нас тексту Плутарха, для жриц, которые умерли, исполняя свою должность. (Ниже я еще вернусь к вопросу о положении спартанских женщин.) То, что исключение делалось для воинов-героев, говорит о многом. Единственные среди греков, спартанцы до конца V или даже начала IV в. до н.э. как следует упражнялись в воинском искусстве. Они, как мы увидим, подчинили весь свой распорядок жизни требованиям боевой подготовки. Единственной причиной для такого общественного устройства было их решение поработить целую греческую народность, а также то, чтобы эта народность не только оставалась порабощенной и в дальнейшем, но и обеспечивала функционирование спартанской экономической системы.
Подобный исход едва ли можно было предсказать в конце XI или в X в. до н.э. – во времена, когда на месте исторической Спарты впервые появляются признаки жизни после длительного запустения из-за неких катаклизмов в конце позднего бронзового века, где-то около 1200 г. до н.э. Лакония – название римского происхождения, которое условно применяется к области на юго-востоке Пелопоннеса, в центре которой находится плодородная долина Эврота и ограничивается горным хребтом Тайгет (наибольшая высота – 2404 м) и Парнасом (1937 м). В Лаконии не обнаружено ни одного дворца микенских времен, однако если там и существовал дворец, сопоставимый с тем, что существовал в мессенском Пилосе, поскольку, согласно гомеровской «Илиаде», здесь находился дворец Менелая, брата великого царя Агамемнона и супруга несказанно прекрасной Елены, то он должен был стоять где-то в долине Эврота: или на севере ее, примерно на месте исторической Спарты, или дальше к югу – волнующие перспективы открывают в этом отношении недавние находки табличек с «линейным письмом Б», сделанные А. Василиосом.
Первая из указанных локализаций больше нравилась самим спартанцам исторических времен. Где-то около 700 г. до н.э. они возвели святилище и храм в честь Менелая и Елены на обрыве над Эвротом, всего в нескольких километрах от центра города. Применительно к более позднему времени в Амиклах, в нескольких километрах к югу, засвидетельствован и культ Агамемнона, брата Менелая. Однако главной спартанской религиозной святыней был храм Афины Градодержицы, располагавшийся на том месте, которое могло сойти за акрополь (по сравнению с афинским выглядевший довольно убого). В культовом отношении куда более важным, чем Менелай, Елена или даже Агамемнон, являлось святилище местной богини растительности и плодородия Орфии (позднее отождествленной с Артемидой, богиней охоты, диких животных и переходного состояния от половой незрелости к зрелости), находившееся прямо на берегу Эврота, и храм Аполлона и Гиакинфа, который стоял к югу от Амикл, в политическом отношении неотъемлемой части города.
Я начну с религии, поскольку, хотя для всех эллинов религия и политика и шли рука об руку, лакедемоняне, похоже, были особенно благочестивы – или суеверны. Дважды Геродот говорит, что они считают дела божественные куда более важными, чем сугубо мирские, – так, впрочем, полагали все греки. Однако повидавший свет историк, очевидно, подразумевал, что спартанцы в рамках своих представлений о долге перед богами подходили к делу с точки зрения религии даже тогда, когда другие греки так не поступали. Знамения и чудеса они всегда воспринимали очень серьезно. Например, весь их свод законов и общественный порядок приписывались вещаниям оракула Аполлона в Дельфах. В этом отношении они отличались от многих других греческих полисов, которые обращались к Аполлону Дельфийскому в основном в тех случаях, когда речь шла об основании поселений на чужой земле. Имелись достаточно веские причины для основания спартанцами только одной заморской колонии (Тарент, нынешний Таранто в Южной Италии), чем они сильно отличаются, например, от Милета с его многими десятками рассеянных по дальним берегам колоний.
Согласно мифам, спартанцы приписывали основание своего города «потомкам Геракла» и сочинили запутанную историю о том, как правнуки этого великого героя «возвратились» вместе с дорийцами на Пелопоннес из изгнания, чтобы вернуть себе принадлежавшее им по праву (см. об этом третью главу). В свете археологических данных заселение территории Спарты впервые прослеживается применительно к концу XI или началу X в. до н.э., и местные находки в отличие от Амикл свидетельствуют о резком культурном разрыве между материалом конца бронзового века и ранних «темных веков». Действительно, если не считать непритязательной расписной керамики и немногих расписных пряслиц, обнаруженных в святилище в Орфии, и несколько более многочисленных артефактов, включающих грубые бронзовые изделия из Амиклейона, здесь можно найти что-то свидетельствующее разве что об обитании, но никак не о процветании, раньше VIII столетия до н.э., а конкретно – его второй половины.
Это было в то время, когда, согласно принятой в древности датировке, спартанцы приняли знаменитое и весьма важное решение расширить собственную территорию, завоевав и подвергнув постоянной оккупации землю своих соседей с гомеровских времен, известную как Мессения. В процессе оккупации они также подчинили основную часть мессенского населения, ту, которая обитала в плодородной долине Памиса (причем столь же обширной и еще более плодородной, чем долина Эврота), и низвели побежденных до рабского статуса, сделав их основными производителями. Они стали называться илотами (буквально «пленные»). Эти завоевание и оккупация, грубо говоря, разом решили любые возможные вопросы, связанные с нехваткой земли. Однако оставался еще сложный вопрос о том, как распределить захваченную землю между спартанцами. Но оккупация и подчинение имели также тот результат, что, как обнаружили спартанцы, поскольку мессенцы были греками-дорийцами, многие из них сумели сохранить своего рода самосознание свободных людей, которых несправедливо и почти неестественно лишили свободы, правом на которую греки обладают от рождения. Более того, когда представился случай, эти илоты тотчас же подняли восстание, чтобы возвратить себе это право. Впервые такой случай имел место в середине VII в. до н.э., всего через пару поколений после первого завоевания, и причиной его (или по крайней мере побудительным мотивом) стало крупное поражение спартанцев от аргивян при Гисиях в 669 г. до н.э. (см. конец третьей главы). Спартанцам потребовался не один год, прежде чем они справились с этим первым большим восстанием, и как только им это удалось, они решились на серьезные внутренние изменения или даже революцию, которые превратили Лакедемон в особый тип греческого полиса.
Реформы приписываются легендарному законодателю, который, как считается, носил имя Ликурга (дословно «волк-труженик»), однако скорее всего он не мог разом провести все те преобразования, творцом которых считается, и нет ничего невероятного в том, если он вообще не существовал как историческая личность. Во всяком случае, позднее его почитали скорее как своего рода божество, нежели как смертного героя. Суть «пакета» Ликурговых реформ составляли три ключевых аспекта – экономический, военно-политический и социальный.
Если говорить об экономике, то произошло известное перераспределение земли, прежде всего захваченной у мессенцев, так что все спартанцы получили доступ к некоему минимальному количеству земли, известному как klaros (клер), или «жребий», наряду с некоторым числом находившихся в общинной собственности порабощенных илотов, которые должны были работать на них. Почва Спарты, ландшафт, климат Лаконики и Мессении были (и остаются до сих пор – речь о снискавшей себе известность восхитительной мессенской каламате) чрезвычайно благоприятны для выращивания оливок, и обилие масла отчасти объясняет изобретение спартанцев, которое оказало такое влияние на мировую культуру: юноши и взрослые мужчины в обнаженном виде занимались атлетикой и другими физическими упражнениями (от греческого слова gymnos, «обнаженный», происходит gymnasion, наш «спортивный зал»), а затем, очистив тело бронзовыми скребками (strigil ), умащали его оливковым маслом. Был изобретен особый сосуд для хранения масла, который назывался арибаллом (aryballos ), и его бронзовые или расписные глиняные экземпляры могли приноситься в качестве посвятительных даров богам и богиням, например Афине и Артемиде в Спарте. Другие греки последовали примеру спартанцев, и в результате упражнения и мужские соревнования по атлетике в обнаженном виде сформировали особую маскулинную склонность к панэллинским играм – таким, как олимпийские, а несколько позднее вдохновили на создание чисто греческого типа статуй, известных под названием куросов – изображений юношей или молодых людей из камня или бронзы. Более того, они стали играть роль отличительного знака культурного превосходства над негреками-варварами, которые стыдились показаться обнаженными на людях.
В военном и политическом отношении все спартанцы становились равноправными участниками низового собрания воинов, однако они выражали свое мнение криком, а не правильной подачей голосов, к тому же выше этого собрания стоял аристократически настроенный сенат, называвшийся герусией, из тридцати государственных деятелей почтенного возраста, куда ex officio входили и оба спартанских царя. Это было совместное наследственное правление, и избирались они только из двух аристократических родов. Божественные близнецы Кастор и Поллукс были особым образом связаны со Спартой – их изображения выносили перед битвой как небесные символы земной диархии. Если не считать царей, остальные двадцать восемь членов сената, также избиравшихся криками на народном собрании, действительно являлись старейшими государственными деятелями, и поскольку, помимо знатного происхождения, они должны были достигнуть шестидесятилетнего возраста, назначали их пожизненно. Все полноправные спартанцы (взрослые мужчины соответствующего рода и воспитания) были экипированы для войны как гоплиты, по-видимому, в седьмом и шестом столетиях число их составляло 8000 или 9000 человек. Во всех других полисах только относительно небольшая часть, возможно, треть или что-то вроде того были гоплитами – так, если средний размер гражданского коллектива типичного греческого полиса имел численность от 500 до 2000 человек, то типичный греческий полис располагал менее чем 1000 гоплитами. Спарта же могла выставить в девять или десять раз больше.
Это был надежный базис, поскольку общественное устройство Спарты обусловливалось военными приоритетами. С семилетнего возраста спартанские мальчики «воспитывались» совместно, централизованно, под неусыпным контролем государства. Новые высшие исполнительные лица в государстве, избиравшиеся ежегодно и называвшиеся эфорами (буквально «надзиратели»), уделяли особое внимание мальчикам в возрасте от семи до восемнадцати лет, проходившим всестороннюю и интенсивную спартанскую выучку – или муштровку. Наиболее знаменитым из спартанцев, занимавших пост эфора, стал Хилон, который действовал в середине VI в. до н.э. и имел благодаря браку родственные связи с обоими царскими домами Спарты. По установленному в Спарте обычаю после кончины Хилон стал почитаться как герой – то есть человек, родившийся смертным, но по отхождении в мир иной, как предполагалось, поднявшийся выше состояния смертного и удостоившийся религиозного почитания. Точно такой же героический культ, естественно, полагался и всем спартанским царям, причем независимо от того, насколько успешно действовали они при жизни.
Спартанское гражданство доставалось нелегко. Не всякий, у кого отец и мать были лакедемонянами, обладал им. Первым «тестом» на его обретение являлось прохождение всех ступеней спартанской системы воспитания. Для представителей элиты существовал дополнительный уровень проверки: в возрасте между 18 и 20 годами, который предполагал, что почти взрослые люди «шли вразнос», переходя всяческие границы, в том числе и собственного разума, живя поодиночке, вне обычного сверхтщательного контроля со стороны общины, и в качестве доказательства своей мужественности убивали всякого илота, какой им только попадался, под покровом темноты, вооруженные только кинжалами, без прочих наступательных средств и какого-либо оборонительного снаряжения. Эти «криптии», или «тайные агенты», осложняли и без того напряженные отношения Спарты с илотами чем-то вроде государственного террора. И ничего удивительного, по-видимому, нет в том, что Аристотель уподобил илотов врагу, постоянно сидящему в засаде и ждущему случая, чтобы воспользоваться несчастьем своих господ.
Уже в конце VIII в. до н.э. Спарта начала отодвигать свои границы на северо-восток за счет земель Аргоса, что с неизбежностью привело ее к столкновению с последним. По большей части война в Древней Греции происходила в форме конфликта между соседями из-за какого-то куска территории. В первой половине VI в. до н.э., когда реформы Ликурга уже достаточно глубоко пустили корни, спартанцы почувствовали себя достаточно сильными, чтобы начать наступление из долины Эврота на север и вторгнуться в Аркадию. Здесь, однако, они неожиданно потерпели неудачу на равнине под Тегеей и решили удовольствоваться скорее символической гегемонией, чем полномасштабной оккупацией. Однако явным признаком их полной уверенности в том, что ни аргивяне, ни аркадяне, ни люди из какого-либо другого полиса не будут настолько сильны, чтобы нанести удар по Лакедемону, было то, что вплоть до II в. до н.э. они фактически не возводили городских стен (хотя к тому времени в город проникали враги – см. девятую главу). По сути, Спарта оставалась лишь квазиурбанизированной, и пять «деревень», которые образовывали город (четыре изначальных плюс Амиклы с середины VIII в. до н.э.), сохраняли определенную обособленность и особую идентичность. Например, четыре изначальных деревни создавали команды, чтобы соревноваться друг с другом во время спортивных состязаний, а жители Амикл совершали особые приношения своему местному божеству Аполлону и ежегодно справляли праздник Гиакинфии, чтобы противопоставить его ежегодному празднику Карнейи, также в честь Аполлона, но общий для всех дорийцев.
Жизнь Спарты, как она сложилась в VIII–VII вв. до н.э., представлявшая собой жизнь суровой воинской общины, занимавшей огромную территорию в 8000 квадратных километров (крупнейшая во всей Греции; Сиракузы, шедшие вторыми, сильно уступали ей с их 4000 квадратных километров). Мощь этой общины основывалась на эксплуатации коренных греков, находившихся фактически на положении рабов, которых спартанцы без обиняков называли илотами («пленниками»), и на жесткой военной дисциплине, предписанной на всех спартанских мужчин с весьма юного возраста (хотя и не с пеленок). В течение всей архаической эпохи (VII–VI вв. до н.э.) в Греции Спарта, несомненно, являлась сильнейшим эллинским государством. C середины VI в. до н.э. она стала укреплять свою гегемонию с помощью формирования политического альянса, включавшего в себя большинство полисов Пелопоннеса (отсюда его современное название – Пелопоннесский союз), весьма важной его задачей среди прочих была защита от возможного восстания илотов внутри самого Лакедемона. Бесспорным лидером союза являлась Спарта, которая возглавила сопротивление греков Персии в 480– 479 гг. до н.э., оказавшееся неожиданно успешным.
Уже в 540-х гг. до н.э. к Спарте обращался за помощью лидийский царь Крез, когда над ним нависла угроза со стороны Ахеменидской империи Кира, находившейся тогда на подъеме. Однако прежде чем втянуться в боевые действия на азиатском континенте, спартанцы отправили Киру жесткую дипломатическую ноту, требуя от него убрать руки от их лидийского друга, на что, как передают, Кир ответил презрительно: «Кто такие эти спартанцы?» Так продолжалось вплоть до правления могущественного спартанского царя Клеомена I (ок. 520–490 гг. до н.э.), при котором позиция Спарты по отношению к Персии стала насущным политическим вопросом. Мрачный конец правления и жизни Клеомена совпал по времени с первым вторжением персов в Балканскую Грецию, которое завершилось катастрофой для них и триумфом афинян при Марафоне (см. пятую главу). Но хотя спартанцы и согласились безо всяких отговорок помочь в борьбе с интервентами, войско лакедемонян не сумело присоединиться к афинянам до того, как состоялась эта знаменитая битва, – как передают, из-за того, что необходимость провести религиозные обряды помешала спартанцам вовремя покинуть Спарту, однако, возможно, также и потому, что у них дома вновь возникли трудности, связанные с бунтами илотов.
Через десять лет ситуация серьезно изменилась, Дарию в 486 г. до н.э. наследовал в качестве великого царя Ксеркс, который, как только покончил с большими внутренними трудностями (в Вавилонии и Египте), все внимание с 484 г. до н.э. направил на то, чтобы решить «греческий вопрос» раз и навсегда. Его гигантские силы двинулись в 480 г. до н.э. по суше и по морю. Эта экспедиция – главная тема исторического шедевра Геродота. Галикарнасец, и это делает ему честь, не щадит чувства греков, не скрывая, что большее их число сражалось на стороне персов, нежели против них, и рассказывая о ссорах, происходивших между немногочисленными городами и общинами греков, оказавших персам сопротивление (лишь 31 из как минимум 700 только в одной Балканской Греции) даже после того, как войска Ксеркса проникли в глубь греческих земель. Фокидяне, рассказывает Геродот, решили воевать против персов только потому, что их соседи фессалийцы оказались на стороне персов! Что же касается аргосцев, то они de facto «мидизировались» (враги наших врагов, то есть Спарты, наши друзья), но не идя на столь активное сотрудничество с персами, память о котором впоследствии преследовала фиванцев.
Сам Геродот счел, что главная заслуга в успехе сопротивления принадлежит Афинам, которые руководили действиями антиперсидской коалиции на море и с помощью своего великолепного флота, построенного за счет местных запасов серебра, одержали победу в битве при Саламине в августе 480 г. до н.э. Однако по крайней мере серьезную роль сыграло вдохновлявшее на подвиги жертвенное сопротивление спартанцев в Фермопильском проходе несколькими неделями раньше. Особенно важную роль лакедемоняне сыграли в решающем сражении при Платеях на земле Беотии летом 479 г. до н.э. Морская операция около мыса Микале (близ острова Самос) в Малой Азии сразу после этого только довершила дело.
Таким образом, Спарта вместе с Афинами «выиграла» греко-персидские войны и тем самым создала возможности для последующего невиданного расцвета греческой культуры, который часто называют «золотым веком» Эллады. Однако самого Лакедемона этот расцвет почти не коснулся. Его история связана по преимуществу с городом, о котором пойдет речь в следующей главе, – с Афинами. С другой стороны, влияние Спарты не только на историю и культуру Древней Греции, но во многом и на всю западную традицию не стоит преуменьшать. С конца V столетия до н.э. (как прямое следствие военно-политического и культурного противостояния между Спартой и Афинами) получило развитие явление, известное современным историкам под названием «спартанского миража» или «спартанского мифа». Спарту возвели на пьедестал теоретики и политики-практики: лаконофилы (то есть проспартански настроенные) видели в ней достойный подражания идеал, другие, напротив, рассматривали ее как модель того, что нужно всячески критиковать и чего надо избегать.
Роль и социальный статус женщин, которые, если исходить из принятых у греков стандартов, пользовались немалой свободой (например, они имели право владеть земельной собственностью и распоряжаться ею по своему усмотрению), положение илотов (см. выше) и отношение к иностранцам (спартанским порядкам была присуща невероятная ксенофобия) – таковы те три вопроса из числа наиболее дискуссионных и сложных, которые являлись предметами постоянных споров и пропаганды. В период ранней Римской империи Спарта превратилась в некий исторический заповедник своего древнего прошлого, что стало как следствием ее символического статуса, так и импульсом к дальнейшему развитию мифа о ней. Примечательно, что Плутарх, немало потрудившийся над его формированием (в частности, его перу принадлежит апологетическая биография Ликурга), во время посещения Лакедемона примерно в 100 г. н.э. увидел, как спартанских юношей бичевали порой до смерти для развлечения иноземных туристов. Возможно, разгром в 260-х гг. до н.э. и без того духовно истощенной спартанской общины бандой варваров, известных под именем герулов, стал своего рода актом милосердия по отношению к Спарте.
Несмотря на характерные для древности превратности судьбы, античная Спарта дала носителям английского языка три слова: «илот», используемое в качестве родового наименования представителей низшей или подчиненной группы людей или народа; «лаконичный» (см. выше); и, разумеется, «спартанский» – аскетичный, скромный, строгий, склонный к самоотрицанию. Однако любого, кто посетил бы Спарту в VII в. до н.э. и увидел изобилие товара, обычно производившегося греками, потреблявшегося местным населением и экспортировавшегося – в особенности изящно украшенные сосуды из обожженной глины, превосходно сработанные бронзовые вазы (такие, как кратер из Викса, см. пятую главу) и статуэтки, – поразили бы те социально-экономические изменения, которые потребовались Спарте для того, чтобы она стала «спартанской», в каковую она, несомненно, и превратилась самое позднее к концу IV в. до н.э.
Наиболее вероятное объяснение укладывается в одно слово – илоты. Ценой за выживание спартанцев за счет эксплуатации рабочей силы илотов стало то, что им пришлось превратить свой полис в подобие военного лагеря, однако выигрыш оказался весьма солидным. С середины VII до начала IV в. до н.э. Спарта, несомненно, была сильнейшим в военном отношении государством греческого мира. И по крайней мере в 480–479 гг. до н.э. благодаря усилиям Спарты определился ход будущей греческой и вообще западной истории, причем так, что в этом не было ничего эгоистического и предосудительного. Хотя сама она оставалась во многом весьма архаическим полисом, именно благодаря ей оказался обеспечен расцвет классической Греции.
--------------------------------------------------------------

                               
Категория: Книги
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск

Меню сайта

Чат

Статистика

Онлайн всего: 23
Гостей: 23
Пользователей: 0

 
Copyright Redrik © 2016