Пятница, 09.12.2016, 20:21
TERRA INCOGNITA

Сайт Рэдрика

Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная » Книги

Игорь Генералов / Святослав
21.09.2016, 21:00
Река Итиль , огибая Булгар, несла свои воды далеко на полдень, где, разливаясь вширь, впадала в Хазарское море . За рекою неведомые степи и пустыни, откуда века приводили волны кочевых народов, сметающих богатые города и страны. Великий Рейдготланд, некогда опустошённый гуннами и разбитый на множество мелких осколков, перестал существовать несколько сотен лет назад. Лишь память оставшихся потомков сохранила легенды о «славных временах Трояновых», когда цвело ремесло,аторговые гости доходили до окраин мира: от Рима и до сказоч­ного Чина. Сгинул в лету народ готов, размётанный по земле. Его дети смешались с другими народами, забыв родной язык. Те, кто пережил нашествие и остался на земле предков, стали иными. Берега Византии часто видели паруса разбойников, называвших себя росами. Греческий Эвскинский Понт всё чаще называли Русским. Морские росы не были пахарями, они были воинами. Спускаясь по Хазарскому морю они грабили исмальтян, убивая мужчин и уводя в полон женщин и детей, чтобы потом продать на рынках Херсонеса или Царьграда.
Приходилось росам считаться с соседями — хазарами, что тя­жёлой дланью могли накрыть их рассеянные градки по морскому побережью. Под рукою хазар ходило много народов: аланы, касоги, булгары, буртасы. Со всеми ратен не будешь: росы давали дань хазарскому кагану, что, впрочем, не мешало отдельным дружинам грабить хазарские веси. Бескорыстно росы дружили только с греками, что жили в Тавриде и в устьях Дуная и Днепра.
Много народов жило среди росов, делили кров и ходили в боевые походы: аланы, касоги, греки и самые многочисленные — славяне. Славяне широкими волнами шли с захода и с полуночи, занимая опустошённый Рейдготланд. Было время молодости народов, когда поднимались государства. И уже нельзя было жить одним грабежом, ибо сила многих не меряется лишь одним количеством воинов, но также и числом ремесленников и торго­вых людей. Не зря прозвали Вещим князя Олега, попытавшегося объединить росов. Он видел дальше многих: ставил города, при­глашал иноземных торговцев. Мудрый Олег ходил к Царьграду, но не брал город мечом, лишь показав силу ромеям, высадившись под самыми стенами и вынудив базилевса к переговорам. Ромеи признали Олега, назвав «великим князем» и заключили договор, выгодный обеим сторонам.
Всё же Олег не смог сломать до конца привычный быт росов. После его смерти дружины продолжили выбирать себе князей и ходить в походы. Свенельд, воевода младшего отпрыска Олега — Игоря, видел глазами своего бывшего князя. В приморском уделе Игоря — Тмутаракане — князь Клёк дал понять Свенельду, что будут жить по заветам предков и князя набольшего будут слушать до той поры, пока он идёт за большинством. Росский правитель не должен быть созидателем или собирателем, он должен быть лишь воином. При рождении сына отец дарил ему меч, со словами, что остальное он добудет себе сам.
Вчерашним днём не накормишь день завтрашний, и лишь сегодня решает будущее. Забрав свою дружину и малолетнего Игоря, Свенельд ушёл вверх по Днепру. Там в Вышгороде правили росские князья Аскольд и Дир, а в соседнем Киеве, древнем Дан- парштадте ладожские гости развернули большой торг. Начинался подъём Днепровского торгового пути и глупо было бы упускать эту возможность.
Аскольд и Дир отказались признать над собой власть пришлых, хоть и благородных росов. Свенельд, оперевшись на днепровских славян, захватил Вышгородский стол, умертвив обоих князей.
Забрав власть, воевода деятельно принялся её укреплять, рас­ставляя своих тиунов, вирников и мытников. По новым урокам брали повозное и лодейное. Земля устраивалась: смерды пахали землю, торговые гости ходили без опасу быть ограбленными. Тянулись соседи, принимая руку росов, или русов — как чаще их называли. Росло государство, наполняясь землями и людьми. Мечом пришлось покорять лишь древлян, живущих на заходней стороне от Днепра, которыми до сих пор правил старинный род тервингов Амалов. Как жаркий костёр была притушена древлян­ская гордыня, готовая при выгодном случае полыхнуть вновь.
Не теряли связи с другими росскими странами. Ходили в Тмутаракань, где княжил молодой деятельный князь — славянин Володислав. С печенегами, что заступали пути вниз по Днепру, после нескольких отчаянных сшибок был заключён мир.
Для чего делал всё это Свенельд? Не для славы — его имязабудется в тени княжеского рода. Может, для собственного само­любия, когда, опять же в тени собственного князя, всею полнотой власти обладает его воевода? Неважно. За мраком веков оценят не личные качества человека, а глубину и полезность его деяний.
...Конь с воеводой стоял на круче, нависшей над рекой, втя­гивал, раздувая ноздри, влажный воздух, насыщенный горьким запахом увядающей полыни. Мимо Свенельда от Булгара текли пустые возы, привезшие подарки для хазарского кагана. Нужен, слишком нужен был для днепровской руси торговый путь по Итилю! Для того и встречались в Булгаре с людьми кагана, дарили, обхаживали их, дабы заключить выгодные договоры. Хазары знали свою силу и потому ведали себе цену. С Хазарией считалась сама Византия, что уж говорить о мелких народах! Перехватить бы серебряный ручей отсюда да направить по Днепру! Но не было ещё достаточной мощи, не созрела Русь.
Более пятнадцати лет назад Свенельд, ещё молодой, приходил сюда с боспорскими росами. Среди заморских гостей в Булгаре за­помнился один араб с умными печальными глазами. На ломаном греческом языке он много рассказывал о своей стране. Тогда это каза­лось неинтересным.Спустя много летСвенельду хотелось бы увидеть этого араба. Воевода навсегда запомнил его имя: ибн-Фадлан.
Протекшие года не только прибавили мудрости, но и принесли с собой страх того, что всё, на что положена жизнь, превратится в прах. Князь Игорь хоть и был юн, но даже сейчас можно было рассмотреть в нём будущего правителя. В нём не было ухватисто- сти и смётки крепкого хозяина. Часто, забываясь, он делал то, что задним разумом уже поздно было переделывать. Молодость любит бешеные ловы со стремительной скачкой коней и заливистым лаем хортов, удалые походы с верной дружиной. Пройдёт ли это? Свенельд, как ему казалось, научился видеть людей. Видел он и своего воспитанника. Только мягкой, но суровой, как тигровая лапа, своей волею он удерживал князя, томимого желанием со­рваться в поход с теми же тмутараканскими росами. Случись что с ним, со Свенельдом и обрушится, истает Ольгов род, не оставив о себе даже памяти. Нужно насильно заставить корни расти. Токмо добрым наследником, рождённым от благородной жены, прорастёт новой свежей порослью, укрепится княжий дом.
Согбенный усталостью от прошедших напряжённых дней, Свенельд выслушивал доклады воевод, кивал в ответ, снова смотрел тяжёлым властным взглядом на тянущийся поезд. Онпривык приказывать и совсем не терпел ослушания. Он не всегдабыл справедлив, временами жесток. Но во взглядах боярина ли, простого ратника читал к себе больше уважения, нежели чем страха. Отдав остатние распоряжения, мягко тронул коня, что послушно направился в русскую сторону за уходящей чередой возов и стройными рядами дружины.


Ветер рвал кровли домов, срывался вниз на землю, швырял в стороны мусор, кружил пыль. Сполохи молний прорезали тяже­лые тучи, спешащих вслед за ветром по ночному небу Все живое приостановило свое существование, спрятавшись по своим домам. Маленькие, слабые по сравнению с еще не разбушевавшейся, но уже господствующей стихией. Ветер заглушал все прочие звуки, кажись, крикни, и себя не услышишь. Горе путнику, застрявшему в дороге: шатра не поставить, костра не разжечь. Мерзни, мокни, голодай, алучшеспеши искать ночлег.
Монастырь на окраине Плиски застыл в ожидании бури. В узких окнах теплились лампадки, горели свечи. Никто не спал: Господи, пронеси! Дни перед этим стояли жаркие, и сухая, еще не смоченная грядущим ливнем пыль, забивала глаза, мешала смотреть и просить черное, грохочущее далеким громом небо. На­верное, поэтому пропустили, как и когда перед воротами успела вырасти длинная вереница упрямо не желающих гаснуть факелов. Монастырские псы исходились глухим лаем. Ворота дрожали от стука, готовые рухнуть вместе со стенами.
Монашка неуклюже спешила, путаясь в полах одеяния. Цык­нула на незамолкающих псов и, перекрестившись, рванула за­движку просветца. Факел в окошке бледно осветил лицо молодого парня. Он не был похож на страшного демона, спустившегося на молнии, чтобы обрушить святую обитель в час, когда силы зла свирепствуют, нарушая мирскую тишь и благодать. И хоть Дьявол может принимать любые обличья, но вполне земной облик парня успокоил ее и придал смелости.
— Почто вламываетесь в монастырь женский, да еще посреди ночи? Безбожники!
Парень не дал выговориться женщине, оборвал:
— Отворяй, раненый у нас!
Монашка хлопнула задвижкой, затворив окно, и, причитая вслух, засеменила за игуменьей. Игуменья уже степенно спуска­лась по каменным ступеням. Ветер трепал бархатную накидку, отороченную куницей. С крыши что-то сорвалось и, просвистевв воздухе, ударило о землю где-то за стенами. Игуменья пере­крестиласьи тихо шепотом прочла молитву.
В прямоугольнике просветца, в дрожащих отблесках пламенина парня глядела уже другая женщина. Глаза ее смотрели спо­койно, строго, как бы насквозь, пытаясь выхватить и выставить наружу все существо.
Парень нутром угадал высокий чин женщины и сказал уже не так требовательно, но настойчиво:
— Открой ворота, матушка! Не довезем ведь далее...
Собравшиеся за ее спиной монахини зароптали. Игуменья, полуобернувшись, прикрикнула:
— А ну тихо вы! Лучше бы псам костей кинули, чтобы успо­коились!
И приказала:
— Открывай!
Ворота нешироко приоткрылись. В пляшущем и трескучем от ветра свете факелов тяжело было разглядеть, кого доставали из возка и перекладывали на носилки. Четверо ватажников осто­рожно внесли раненого.
— Стойте!
Игуменья забрала у парня факел и поднесла к лицу раненого, слегка нагнулась, чтобы посмотреть. Раненому было лет сорок или около того. Слипшиеся от крови волосы лоскутами раскинулись по изголовью. По ране через лоб проходила широкая повязка и уже было не определить из чего и какого цвета она была. Лицо раненого показалось как будто знакомым.
Парень, видать, натерпевшийся этой ночью, в удачу уже не очень верил — боялся, что развернут. Посмотрят, подумают и отправят восвояси, а раненый много крови потерял, может не доехать в такую бурю до следующего ночлега. Спешно пошарив у раненого на груди, парень достал серебряный крестик на кожаном гайтане и поднес ближе к свету:
— Онкрещеный, во!
Игуменья, не отрывая глаз с чела раненого, спросила:
— Кто таков?
— Купцы мы, русские. А это батька мой.
Игуменья отдала факел. Распрямилась.
— Ладно, несите, — и добавила, обратясь к сестрам: — По­кажите им мою келью!
— Матушка игуменья... — попытались возразить монашки: негоже чужого незнакомого человека в монастырь принимать, да еще и в келью самой настоятельницы!
— Я сказала уже! — резко оборвала игуменья.
Купечьи люди сами уже раскрыли ворота как им нужно, загоняли лошадей во двор, разгружали возы. Подгоняли друг дружку: быстрей, быстрей!
— Куда?! Не рынок вам здесь, выметайтесь отсюда!
— Разреши, матушка. Куда мы сейчас? — Начал было парень, но осекся, понял, что и так уже о многом попросили. Повернулся к своим, крикнул через ветер:
— Давай, неси все обратно!
Игуменья плотней закуталась в накидку. Поинтересовалась:
— Что произошло с вами?
— Да вот, разбойники напали. Немного их было, мы и отбились-то без труда, только отцу стрелой кровеносную жилу перебило...
Парень щурил слезящиеся от пыли глаза.
— Сейчас куда?
— В городе где-нито заночуем, чего уж...
Игуменья оглядела растерянно сновавших ватажников, неожи­данно омягчела:
— Ладно, оставляйте поклажу и убирайтесь.
Купечий сын в пояс поклонился игуменье, поблагодарил и снова заорал своим, перекрикивая ветер:
— Оставляй все! Уходим!
Едва за русскими затворились ворота, небо раскололось яркой молнией, ударила в придорожное дерево. Гром тяжелым молотом ударил по земле. Господи, пронеси! Ветер стих, ливень крупными слезами застучал по кровле монастыря.
Освободившееся из ночного плена солнце обошло уже пол­неба и протиснулось лучами в узкие окна монастырской кельи. Купец открыл глаза. С удивлением вдохнул удушливый запах воска и книг, оглядел выбеленные известью сводчатые стены. Припомнил, что с ним произошло. Скорее всего он сейчас в Плиске — городе церквей и библиотек, или где-нибудь недалеко, только вот где?
Обок ложа на простой дубовой скамье сидела девушка. Купец, проморгавшись, разглядел ее. На вид ей было лет семнадцать, может поболе. Из-под темного плата через плечо и на грудь змеилась темная коса. Холодного зеленого цвета глаза умно смотрели на купца из-под черных тонких бровей. Пожалуй, девушку можно было назвать красивой. И купец, расспросив, где он находится, не выдержал и спросил, ворочая тяжелым непослушным языком:
— Неужто святая обитель не обошлась бы без такой краса­вицы?
Девушка сверкнула в улыбке ровным рядом зубов. Щеки окрасил легкий румянец смущения.
— Господь выковал для каждого из нас цепи судьбы и не в нашей воле их разорвать.
Купец, улыбнувшись в ответ, возразил:
— Люди сами куют свою судьбу, а Бог лишь помогает или мешает нам.
Он попытался приподняться, но слабое тело не хотело слу­шаться. Девушка помогла ему, поправила изголовье.
— У меня нет молота и наковальни. Они остались у тех, кто делал мое будущее.
Голос у нее был низкий, слегка певучий. Слова она произ­носила не торопясь, лаская слух. Говорила каксравным, без раболепствия, но с уважением к прожитым годам.
Раненый с интересом присматривался к ней. Он был не просто купцом. Он добывал сведения, покупал нужных людей в Болгарии и Византии, кроме этого был купеческим старшиной в русском городе Вышгороде. Всю жизнь он привык общаться с людьми и хорошо понимал их — это пришло с годами и опытом. Его ценил князь, ценили бояре. Чтобы стать своим в христианских странах он принял крещение. И прожил жизнь не зря, не пустив по ветру талан, переданный ему богами.
— Как звать-то тебя?
— Еленой.
Девушка не заметила, как вздрогнул купец, и не смутилась, не отвела глаза под вдруг ставшим жестким и серьезным его взглядом. Наоборот, смотрела прямо и открыто. Обратилась к купцу:
— Я пойду, скажу игуменье, что наш гость очнулся.
Скрипнула тяжелая дверь. Купец, устроил поудобней голову, устремил взгляд в потолок. Он всё же попал туда, куда направ­лялся. Мысли крутились в голове, пытаясь объять великое дело которое долго готовилось и вот уже почти было устроено. Да, все решается деяниями многих людей и влечет за собой цепь неот­вратимых событий. Еще недавно Византия дрожала под ударами болгарского царя Симеона. После его смерти болгарский стол занял его сын Петр, которому далеко было до славы и доблести его отца. Как всегда в таких случаях нашлись люди, обратившие слабую натуру правителя в собственную пользу. Петр поспешил замириться с Византией, обратив в прах начинания своего отца. Точнее, это сделали бояре, которые в этом имели свои выгоды. За молодого царя отдали в жены Ирину — дочь Христофора — соправителя византийского императора Романа. Петр в благодар­ность получил все регалии базилевса, чего так тщетно добивался Симеон, и положил начало лишению Болгарии самостоятельностии государственности. Иногда чего-то добиться войной гораздовыгоднее, чем миром.
Бояре начали избавляться от возможных наследников болгар­ской знати, имеющих право на престол. Та самая девушка Елена была родственницей и Симеону, и византийским императорам. Ее мудрый и уже почивший отец отдал дочь на воспитание в монастырь, дабы, оградив от злобного кипящего страстями мира, сохранить ей жизнь. Некогда Михаил узнал об этом от болгарских друзей и сообщил Свенельду. Воевода смотрел дальше и глубже многих и ухватился за мысль породниться с благородными до­мами. Началась долгая осторожная игра с тайными пересылками и подкупами. Не было, как по обычаю, пышной засылки сватов с подарками — дабы никто не смог помешать намечающейся свадьбе.
Снова скрипнула дверь. Вошедшая игуменья пододвинула к себе небольшую скамью, на которой ранее сидела девушка. Охнув, села. Кости уже не те, что в молодости, с каждым годом все тя­желее даются движения, а ежели вот так погода меняется — хоть в гроб ложись. Купец добродушно улыбнулся. Игуменья, оправив на коленях свиту, молвила:
— Ну, здравствуй, Михаил! Давненько мы с тобой не виде­лись!
— И тебе поздорову, матушка Мария! — ответил купец.
— Да здоровье не то уже, — отмахнулась игуменья, — ты-то, смотрю, все маешься, места никак себе не найдешь?
Михаил молчал, да Мария и не ждала ответа.
— У нас, видишь, что в Симеоновом царстве происходит: ромеи понаехали, торг перенимают, армян с собой понавезли, ведут себя как хозяева. Попы ихние наших в церкви теснят, народ от того в вере некрепок становится, а что, если в церкви, как в миру, все происходит? Того и гляди ересь какая-нибудь родится! Богумилы уже ходят по Карвунскому краю, а чёрный люд благоволитимне из-за веры, а чтоб ромеям да Петру хоть как-то досадить.
Игуменья вздохнула, не решаясь первой в святых сте­нах начать разговор, за которым пришла: о серебре, что привезли русы, покупая родовитую послушницу, что, впрочем, было бы невозможно без согласия самой Елены. Жаль было Марии дев­чонку: не для отшельнической жизни она была. Хоть и слушалась Елена в монастыре игуменью, но за показным смирением угады­вался крепкий своенравный внутренний стержень. Как молодаятигрица, девочка почувствует вскоре свою силу. Монашенки ужееё сторонятся, и Мария не раз выслушивала осторожные намёки о том, что негоже было бы Елену здесь оставлять. Была бы она другой, поостереглась бы Мария отдавать христианскую душу в колдовские днепровские леса с языческими богами.
Михаил, помогая игуменье преодолеть смущение, разлепил губы:
— Рана моя не очень меня беспокоит, поэтому, когда будет всё готово для нашего дела, скажи мне.
Никто из дружины купца не знал, зачем прибыли в Болгарию, думали, что за товаром. В чём-то они были правы.
— В иное время не дала б тебе сделать то, что вы там у себя в Вышгороде удумали, не моя забота — в мирских делах помогать. Ладно, — поднялась игуменья, — покой тебе нужен, пойду.
И уже в дверях добавила не оборачиваясь:
— А серебро, что монастырю в дар привез, ключнице пере­дашь.
Михаил закрыл глаза. Рушатся города, царства, всесметающим вихрем вырываются с корнем народы. Воля вершит все. И подчас никакая стихия не может изменить то, что задумано людьми. Так было и до великого потопа, однакопослевозрождения жизни все началось сначала. Через седмицу русы вывезли из монастыря Елену.
--------------------------------------------------------------

                               
Категория: Книги
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск

Меню сайта

Чат

Статистика

Онлайн всего: 49
Гостей: 47
Пользователей: 2
stiff, Redrik

 
Copyright Redrik © 2016